лезвие в щель под крышкой, но крышка не шелохнулась, а когда надавил сильнее, кончик ножа отломился и звякнул о палубу. Петли были изнутри. Я сел перед ящиком на палубу.
— Ну давай, — сказал я ему. — Ну пожалуйста.
И рассмеялся, один, в голос, и сам себя испугался.
Ещё сообщение. И ещё.
В рубке я нашёл спальник, две бутылки воды, бутылку того же белого, пачку крекеров, моток изоленты, фонарик и спортивную сумку. В сумке не было инструментов. Там лежал белый сарафан, свёрнутый вчетверо, и шлёпанцы. Я подержал сарафан в руке — тонкий, хлопковый, пахнущий кремом от загара — и положил обратно. Такой же был утром на Лене. Ну и что. Мало ли белых сарафанов. Про рыжую на пляже Лёха сам сказал: «Моя». Её, значит, и сарафан.
Солнце село за остров, и сразу стало темно, как бывает только на юге: вечера не было, была ночь, разом. Огни города были далеко, в той стороне, куда ушла лодка, — цепочка жёлтых точек по всей линии берега. Где-то там «Ловорика» с бассейном на крыше. Где-то там двор с лимонами. Я не знал, в какой стороне.
Ящик молчал минут десять, потом стукнул ещё раз. Я подумал: фотография. Она прислала фотографию, потому что вечер, и я обещал посмотреть, и она решила, что раз я не отвечаю, значит, жду. Или текст: «Ты где?», «Дим?», «Ты обиделся?». Или: «Мы поехали в бухту». В голосовом она сказала «мы поедем в...» и не договорила.
В бухту. Про бухту мне рассказала Лена, ещё в аптеке, в первый день: «Только там одежду не носят». После сегодняшних фотографий куда ещё ей Юлю везти.
В начале десятого он зазвонил. Мелодия шла глухо, как из-под подушки, но я её узнал: на Юлю у меня стояла своя. Юля не звонит, если ей не отвечают: пишет и ждёт, ей кажется, что звонить — это давить. А тут звонила. Три раза за полчаса, и между звонками сообщения, по одному.
В девять сорок ящик стукнул в последний раз, коротко. Одно сообщение. Я сосчитал: три звонка и двенадцать сообщений. А потом стало тихо.
Сначала я не понял, что это тишина. Я ждал следующего стука, а его не было. Вода шлёпала о борт. Где-то на острове, в камнях, трещала цикада, одна, упрямо. Катер поворачивался на якоре медленно, за ветром, и огни города уходили то за рубку, то выползали снова.
Через полчаса я решил, что телефон сел. Потом вспомнил, что утром он был заряжен до конца. Не сел. Она перестала.
Она замолчала.
— Юля, — сказал я вслух, в воду.
Никто, конечно, не ответил. Я сидел на корме, на той же мокрой подушке, и смотрел туда, где по моим расчётам за перевалом была бухта. Её не было видно, её закрывал мыс, и всё равно я туда смотрел. Сосны. Белая галька. Кромка леса, где галька переходит в хвою. Вчерашняя рыжая на полотенце, и мужики кругом, каждый с членом в кулаке, и её палец, которым она поманила лысоватого.
Я старался не думать про Юлю там. Не получилось.
Голая, как на последней фотографии, на четвереньках, на чьём-то полотенце. Белая, незагорелая грудь. Мокрые волосы, из которых кто-то вытащил краб. Кругом стоят — не четверо, больше, — и она поворачивает голову и смотрит на них по очереди, долго, выбирая, а Лена стоит рядом с телефоном и снимает. А потом Юля манит одного пальцем, и он подходит, и она берёт его член в руку, оттягивает кожу, наклоняется. Я знал, как она это делает: со мной — медленно и сосредоточенно, как всё, что решила, и
романтичный секс