в самом начале всегда поднимает на меня глаза. Только теперь глаза она поднимала на чужого.
У меня стоял так, что больно было сидеть, и я встал и отошёл к борту. Огни города дрожали в воде. Я сунул руку в шорты.
Дрочил я стоя, глядя в черноту, где за мысом была бухта, и не мог остановить картинку, и не хотел. Она стояла на коленях, и тот, первый, прижимал её голову к себе и не отпускал, и она держалась рукой за его бедро. Потом второй. Потом её разворачивали, и она сама становилась раком, как на том фото с шезлонга, прогибалась в пояснице, раскрывалась, и я видел, как чужой член упирается в неё сзади, раздвигает и уходит в неё весь, и её спина вздрагивает. Кончил я через минуту, перегнувшись через борт, в чёрную воду.
Руку я долго мыл в море. Вода была тёплая, как в ванной. Потом сел на палубу, спиной к ящику, и обхватил колени: руки ходили ходуном, хотя холодно не было.
Я подумал: она у Лены. Сидит во дворе у бассейна, пьёт вино, Лена рассказывает про свои три лета на побережье, а телефон Юля отложила: с ресепшена ей наконец позвонили, потому она и замолчала, — знает, что я застрял, и обиделась, и правильно. Два голоса в голосовом — это Ленины друзья, муж с женой. Пара. Конечно, пара, кто ещё приходит в гости вечером. «Мы сейчас поедем в» — в ресторан. В город. В бар у порта, где играет живая музыка, мы видели его из такси.
Это было разумно.
— Это разумно, — сказал я, как говорит она.
И от каждого раза верил меньше.
Потом я подумал про фразу, которую отдал. Про анкету. Я написал её сам, своей рукой. Она спросила, потому что сомневалась. Я убрал её сомнение одной строчкой, и через минуту она сняла трусы, а после «мало» пришла фотография, которой не было бы никогда, если бы я промолчал. Она открылась, потому что я сказал: это я. А я сидел на катере у чужого человека, и он трогал пальцем гаснущий экран, чтобы рассмотреть её всю, в подробностях.
Хуже всего было, что я не знал, чего хочу: чтобы я всё это придумал — или чтобы не придумал.
Часы показывали без двадцати час, когда ящик вдруг ожил. Не звонок и не одно сообщение — дребезжание без перерыва, удар за ударом о железо, как будто телефон кто-то тряс. Так бывает, когда связь пропадает надолго, а потом возвращается, и всё, что копилось, приходит разом. Или когда кто-то шлёт много, подряд, не дожидаясь ответа.
Я упал перед ящиком на колени и прижал ухо к крышке. Железо было холодное. Внутри телефон бился и бился, и я считал вслух:
— Шесть. Семь. Восемь...
На девятом удары пошли реже. Ещё один. Ещё. И ещё. Последний был слабый, глухой.
И всё.
Я ждал до двух. До трёх. Цикада на острове замолчала, и стало слышно, как трётся о песок якорная цепь. Телефон больше не вздрогнул ни разу. Теперь уж точно сел. Весь день на солнце, у каждого острова искал сеть, а тут ещё тринадцать подряд. Так я себе и сказал. А последнее, что он успел получить, я не узнаю, пока не открою ящик.
Я лёг на палубу рядом с ящиком, подложив под голову спальник. Бутылка из рубки стояла у головы, почти пустая: я пил весь вечер, из горлышка, между сообщениями и звонками, и не замечал сколько. Звёзд было столько, что казалось, они шуршат. Я думал: тринадцать сообщений, почти подряд. Кто пишет тринадцать сообщений за десять минут. Пишет
первый анальный секс