мучительно чувственным волнам складок, мягкости и упругости, вжимаясь в пухлый пушистый лобок своим, чавкая членом, выходя и проникая в текущую нутрь вновь и вновь.
Уже не было утреннего азарта, только вечернее смакование. Он тянул это восхитительное ощущение, как дорогой горячий коньяк, осязая и воспринимая его не только участвующими участками тела, но и душой, самодовольной и поющей от радости тела. И почему эта новая телесность была для него так жгуче приятна, значима, пьяняще исчерпывающей, абсолютной и безусловной? Он не думал ни о чём, не мог, мозг отключился. Будь он более раскован, хрюкал бы поросёночком — ему безумно хотелось стать юным, бесшабашным и легкомысленным на этой большой, чистой девушке, тихо ойкающей под ним и смешно морщившей носик то ли от боли, то ли от собственных ещё непривычных и таких новых сладостных ощущений. Как бы ему хотелось, чтобы это было второе! Ему было важно, чтобы и ей было с ним хорошо! Необычайно легковесное, нежное ощущение было от этой девушки, даже внутри, где туго и плотно оставалось ощущение свежести, новизны, чистоты и робкой непосредственности. Это возможно только в начале. Сегодня, может быть, завтра. И всё, будет утеряно навсегда, как когда-то детство. Как мимолётно это сладостное ощущение нового, как легко оно рассеивается!
Он превзошёл себя, спустил и не закончил, продолжил снова и опять брызнул, не вынимая и не останавливаясь. Пошёл на третий круг, сношал-сношал, но уже был не в силах закончить вновь, хотя и безумно хотел. Замучился сам, замучил Алию. Кажется, замучил.
Остановился потный, с каплей на носу, нашёл её губы, чуть пососал их, вернулся к грудям, вспотевшим в плотной крымской ночи, облизал их. Двинулся ниже, к распаренному холму, источающему островлекущий запах молодой самки. Зарылся туда с рыком, как пёс. Нащупал среди шершавых валиков нижних губ сладостный гладкий вход, лизнул, вызвав дрожь в большом пышном теле, погрузился глубже, вкусив пряный сок влагалища. Вернулся выше, уткнувшись в плотный носик клитора.
Она уже вся дрожала: ходили ходуном ноги, вздымалась грудь. Руки хватали простыню, сжимали, стараясь удержаться на волне прилива.
— А, а, ах-х-х-х! — Дышала, как сама земля, тяжело вздымаясь. Выгнулась, растянув ноги, вытянув стопы, напрягшись. Он старательно лизал, гоняя языком по твёрдой ягоде. Дрожь возникла у девушки между ног и пошла кругами по телу, становясь всё шире и реже. Алия вздрогнула, раз, второй, тяжело выдохнула, пустив из дырочки струйку ему на подбородок, и унялась, осела, как открытое тесто.
Он был счастлив и неудовлетворён. Они лежали рядом. Алия повернулась к нему боком, водила пальцами по его безволосой груди:
— Странно, у наших мужчин грудь волосатая, — Задумчиво тихо сказала она.
— А у меня только спина, — хмыкнул он.
— Правда?
— Ну, немного. Не как у обезьяны.
— Наши, значит, обезьяны?
— Просто горячие парни с высоким тестостероном.
— Тестостероном?
— Гормон мужской. Есть женский, эстроген.
— А от женского что бывает?
— Ну, овуляция от него, грудь, влага во влагалище… — Стал перечислять он.
— Откуда ты всё это знаешь?
Он хотел было по своему обыкновению ответить привычное: "Поживи с моё, ещё не то узнаешь!", но как-то постеснялся хвалиться перед этой юной девочкой своим четвёртым десятком.
— Прочитал как-то, — нейтрально признался он.
— И если волосатый, то тестостерона много?
— Да. Когда много, не только сильнее женщину хочется, но и более агрессивный, подраться там, покричать, понервничать.
— Вот это похоже на наших, — Довольно признала Алия.
Они полежали ещё. Член стоял, будь он неладен. Из-за него всё и началось. Мысли лезли, в том числе на национальной почве. Положение получалось щекотливое. Неделя отдыха. Пусть. Сколько надо времени, чтобы
Корзиночка лотоса робко...