в смеси с моим ей пока что перепадало только с моих пальцев. А это и впрямь совсем не то, что прямо со сковородки», улыбнулся он. «Но, кажется. дело на мази. Машка-то ведь комплексовала по поводу ласк Ларкиных прелестей не хуже, чем я по поводу Ларкиной целки. И, вроде, прошло: вон, совсем спокойна, лижется себе... Или это пока не в себе, а потом опять пристанет со своим «инцест, инцест»? Ну, поглядим. Ох, а у Ларки-то что на роже – все, сейчас помрет от счастья! Вот только окончательно задохнется, и помрет. И у Машки с дыханием не лучше, со мной, и то редко так раздраконена бывает. Разбудили мы в бабах бисексуальность... Бишки вы мои милые, как же я вас люблю обеих...»
Машина попа при этом виляла так, что Иван, забыв, что только что разрядился в Ларку, совсем уже на автопилоте пристроился к жене сзади, отчего радостно взвыла не только Маша, но почему-то Ларка тоже, и, казалось, загубленный Ларкиной опрометчивостью сеанс продолжился так, будто и не прерывался вовсе.
Еще через час они уработались так, что ни мыться, ни ужинать не пошли, и перезвонить Борису не то чтобы забыли, но сил не осталось. Улеглись, выключили свет, накрылись простынкой, обнялись потеснее, поцеловались и мгновенно заснули.
Часов в шесть, уже по свету, он, как и приказывал себе, встал, почти не просыпаясь, добрел до туалета, отлил и завалился спать дальше. Утром, он предполагал, жгучее желание пописать будет ему совсем, совсем некстати.
****
Предполагал он правильно. Утро для него началось со звука включенного душа: Маша, поднявшись первой, первым делом пошла смывать с себя следы вчерашних игр. И с привычного ощущения женского, на этот раз Ларискиного, шаловливого язычка, играющегося с раздетой головкой стоящего во всю дурь члена, потом столь же привычного запаха кофе, творимого на кухне на этот раз Машей. Немного спустя запах усилился еще: Маша, поставив на подоконник поднос с тремя аппетитно дымящимися чашками и горкой круассанов, присела на постель со стороны его свободного бока. Покосилась на трудящуюся Лариску, увидела открытый в ожидании пищи рот мужа и запустила туда маленький рогалик. Иван, вытащив руку из-под Ларискиного хвостика, потянулся к своему рту, но жена перехватила его движение: почти вся его кисть блестела от Ларкиных соков, и она, поначалу деланно фыркнув: «Фу, со вчерашнего немытое!», тут же засмеялась и со смаком ее облизала. После чего критически посмотрела на недовольно приподнявшую голову дочку:
— Отвлекаю, ага. Не все Ванечке у тебя в грязной письке-то ковыряться, когда-то и поесть надо, правда? Ларк, а сама круассанчика хочешь?
Ларка приподнялась еще, с сомнением посмотрела на тарелку с едой, потом на обнятый ее пальцами инструмент дяди Вани, задумчиво прогнала пару раз шкурку на нем вверх-вниз, вздохнула, наклонившись, чмокнула любимую игрушку в самую дырочку на вершинке и с таким видом, будто ей предстоит тяжелейшая и противнейшая из работ, выпрямилась.
— Ну, давай поедим...
— А может, сначала сходишь, помоешься?
Лариска с недоверием посмотрела на маму, потом на дяди Ванин инструмент, опять на маму и съехидничала:
— Фигушки. Знаю я вас: пойду мыться, вернусь – а вы уже никакие. Ты-то ладно, а дядя Ваня мне еще нужен!
Иван засмеялся,. Маша махнула на ненасытную дщерь рукой, и водрузила на чресла Ивана подушку, скрывшую на время его инструмент от жадных женщин. На подушку поставили поднос с пищей, и они молча, лишь переглядываясь и улыбаясь друг другу и яркому, но еще поутру не слепящему солнышку за распахнутым с вечера окном, приступили к первой трапезе. Лариска ела торопливо, будто боясь, что не успеет
Как мою жену при мне отымели