щурясь, фонарик в дрожащей руке направлен прямо на них. — Гроза что ли вас напугала? Или паук?
Настя отпрянула от Степы как ошпаренная, с силой выдернув руку из трусиков. Она инстинктивно натянула спальник до подбородка, чувствуя, как пылает лицо и все тело. Ее сердце бешено колотилось, смесь стыда, ужаса и неудовлетворенного возбуждения парализовала ее.
Степа резко сел, отодвинувшись, прикрываясь скомканным спальником.
— Э-э... да, Марина Петровна... Гроза, — его голос звучал хрипо и неестественно громко. — Сильная... Настю напугала. А жара... скинули лишнее. Душно жутко.
— Ага, вижу, душно, — мама Насти фыркнула, светя фонариком то на одного, то на другого, явно видя их пылающие лица, взъерошенные волосы, общую растерянность. — Ну, ладно, спите уже. Не шуршите. И прикройтесь хоть чем-нибудь, а то простудитесь. — Она недовольно буркнула что-то себе под нос, выключила фонарик и плюхнулась обратно на коврик. Через минуту ее ровное дыхание слилось с храпом папы Степы.
В темноте повисла гробовая тишина. Напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом. Настя лежала, отвернувшись к стенке палатки, сжимая края спальника до побеления костяшек. Она чувствовала, как влага между ног остывает, оставляя липкий, стыдный след. Возбуждение сменилось ледяным ужасом. Она видела? Услышала? Почему он не остановил?
Степа лежал неподвижно, его дыхание все еще было неровным. Он чувствовал, как его член медленно, неохотно успокаивается, оставляя ощущение пустоты и фрустрации. Он видел в темноте очертания ее спины, напряженной, как струна. Стыд и злость (на маму, на ситуацию, на себя) смешивались с тлеющим углем того, что едва не случилось.
Они не проронили ни слова. Не повернулись друг к другу. Просто лежали в темноте, разделенные сантиметрами, но пропастью из невысказанного, недоделанного, стыдного и безумно желанного. Утро пришло серым и неловким. Они оделись молча, избегая взглядов, торопливо собирая вещи. Неделя до вечера «массажа» прошла в этом густом молчании, в красноречивых взглядах, украдкой брошенных и тут же отведенных, в воспоминаниях о духоте, о громе, о его твердости, о ее мокрых трусиках, о том, как головка члена почти вошла. И в жгучем, невыносимом вопросе: «Что было бы, если бы не тот свет?»
Настя буквально вползла в квартиру, прислонившись спиной к двери, чтобы она захлопнулась. Глаза закрыты, грудь высоко вздымалась под мокрым от пота спортивным топом. Темные волосы слиплись на лбу и шее. Сумка со снарядами для художественной гимнастики грохнула на пол.
Он сидел на диване, доедая кусок пиццы, но взгляд его был прикован к ней – к изгибу шеи, к капле пота, скатившейся по ключице, к тому, как дрожали от усталости ее стройные ноги. — Похоже, тренер сегодня решил сделать из тебя фарш?
Настя слабо хмыкнула, не открывая глаз.
— Не фарш... пыль. Просто пыль. Каждую мышцу... вывернули наизнанку.
Она сползла по стене, едва добравшись до дивана, и рухнула на него лицом в подушку с долгим, мучительным стоном. — Особенно спина... и плечи... каменные.
Степа отставил пиццу. Подошел, сел на край дивана рядом с ее бедром. Его рука, почти рефлекторно, легла ей на поясницу, поверх тонкой ткани майки. Даже через ткань он почувствовал жар и невероятное напряжение мышц. Настя вздрогнула всем телом.
— Ой! Легче, Степ... больно же.
— Вижу, — его голос стал мягче, глубже.
Пальцы начали осторожно разминать поясницу, круговыми движениями. — Надо разогнать эту заразу. Иначе завтра не встанешь.
Он почувствовал, как под его ладонью ее тело чуть расслабилось, приняв прикосновение. — Давай помогу? Массаж. По-дружески, конечно.
Настя медленно повернула голову, уткнувшись подбородком в подушку. Ее карие глаза, обычно такие живые и озорные,
Мелодия для скрипки и двух смычков