знакомый, животный огонь. Но на этот раз он горел для меня. Для меня, сидящего в мамином платье за маминым столом. И я понял, что это — быть на её месте, быть ею для него — было именно тем, чего я хотел всё это время.
Часть 2 Обещание
Он не стал ждать ответа. Его движение было стремительным и точным. Он встал, опрокинув стул назад грохотом, который прозвучал как выстрел в тишине квартиры. В два шага он оказался рядом, его руки впились в мои бёдра и с силой приподняли меня, усадив на край стола. Тарелки звякнули, бокал с недопитым пивом упал на пол, разбившись вдребезги.
«Здесь», — прохрипел он, и в его голосе не осталось и следа от той нежности, что была минуту назад. — «Сейчас».
Его пальцы, грубые и быстрые, задрали подол платья и фартука. Он даже не стал снимать с меня колготки, а просто оттянул их в сторону, порвав тонкую ткань едва слышным шелковым хрустом. Воздух коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнул. Холод столешницы проникал через тонкую ткань платья.
Он расстегнул ширинку, и его член, уже напряжённый и готовый, упёрся в моё бедро. Он не стал готовить меня, не было ни ласк, ни поцелуев. Была только яростная, нетерпеливая потребность. Одной рукой он прижал моё запястье к столу, другой направил себя.
Боль от его вторжения была резкой, обжигающей. Я вскрикнул, но звук потонул в его влажном, жадном поцелуе. Он трахал меня на столе, среди остатков ужина, с животной яростью, как будто мстил за что-то. Каждый толчок сдвигал меня по гладкой поверхности, стеклянные осколки на полу звякали под ножками стола. Я цеплялся за край столешницы, пытаясь найти опору, но он выбивал её из-под меня снова и снова, своей неистовой, всесокрушающей силой.
Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плясали демоны. Он видел не меня. Он видел платье, растрёпанные волосы, запрокинутое голову и губы, распухшие от его поцелуев. Он видел картинку. И она его заводила.
Кончил он так же внезапно, как и начал — с низким, сдавленным рыком, вонзившись в меня под корень и замирая на несколько секунд в немой судороге. Потом его тело обмякло, и он тяжело опёрся лбом о моё плечо, его дыхание обжигало кожу.
Мы сидели так, в полном беспорядке, в тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием. Потом он поднял голову, и его взгляд стал цепким, изучающим. Он окинул взглядом весь этот хаос — разбитый бокал, смятое платье, моё растерянное лицо — и усмехнулся, довольный.
«А теперь — в спальню», — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, опасная игра.
Он подхватил меня на руки, как невесту, и понёс через всю квартиру. Я обвил его шею руками, прижимаясь к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Он нёс меня не с нежностью, а с демонстративной собственностью, как трофей.
В маминой спальне он бросил меня на большую кровать. Я утонул в её одеялах, в её подушках, которые всё ещё пахли её духами и им. Он стоял над кроватью, медленно раздеваясь, его взгляд ползал по моему телу, по чёрному платью, задраному до самого живота.
«Перевернись», — скомандовал он. — «На живот».
Я послушно перевернулся, уткнувшись лицом в её подушку. Я слышал, как он подходит сзади. Он с силой раздвинул мои ноги, его руки грубо легли на мои ягодицы, сжимая их, оценивающе мну пальцами.
«Ну надо же, — раздался над самым моим ухом его низкий, задумчивый голос. — Задница... точь-в-точь как у матери. Такая же упругая, круглая... Такая же соблазнительная».
Шеф