поводке по выставочным рингам, и не видел самого главного — что его породистая сука уже давно готова к тому, чтобы её покрыли. (Странная, животная мысль. Откуда она? Почему я так это воспринимаю? Но иного слова и не подберешь. Оно — самое точное.)
А я... я хотела его. Всё во мне кричало о нём. Это было животное, физическое желание, которое разжигалось каждой его улыбкой, каждым твёрдым повелением, каждым заботливым взглядом. Это внимание, эти мелкие, но такие точные знаки внимания — открытка с цитатой из Кафки, которую он подсунул мне в книгу; крошечный букетик сушёных трав, пахнущий летом; сообщения, которые приходили ровно в тот момент, когда я о нём думала... Всё это заставляло сердце биться чаще, а низ живота сжиматься от томного ожидания.
Я чувствовала, что влюбляюсь. Не в милого парня, а в него — в этого странного, властного, бесконечно заботливого. ..хозяина или владельца или компаньона, кто знает, который вылепил из меня новую версию самой себя.
И это ожидание становилось невыносимым. Каждый наш вечер, каждая прогулка заканчивались у моего подъезда. Он мягко касался моей щеки, смотрел в глаза своими пронзительными, слишком умными глазами и говорил «спокойной ночи, моя хорошая девочка». И уходил.
«Моя хорошая девочка». От этих слов по телу разливалось тепло и щемящее разочарование.
Может, у него проблемы с этим? С... этим? Но он же такой сильный, такой уверенный в себе. В нём чувствуется какая-то первобытная, почти звериная мощь. Неужели это всего лишь фасад? Или... или я всё ещё не достаточно хороша для него? Не идеальна? Не прошла какой-то последний, решающий тест?
Эта мысль заставляла меня стараться ещё усерднее. Бегать быстрее, держать спину ещё прямее, быть ещё послушнее и предупредительнее. Я ловила себя на том, что смотрю на него томным, говорящим взглядом, который, как мне казалось, невозможно истолковать неправильно.
Но он либо не замечал, либо делал вид, что не замечает. Его одобрение касалось только моих внешних изменений, моих успехов в его занятиях.
Я начала засыпать с мыслью о его руках. О его губах. О том, каким может быть его голос, низким и властным, в темноте, наедине. И просыпалась с той же мыслью, влажной и навязчивой. И даже бутылка заводила меня.
Глава 9: Ритуал инициации
Воздух в ресторане «Энигма» был густым, как бульон, сваренный из ароматов трюфелей, дорогого табака и низких, бархатных голосов. Хрустальные бокалы звенели тихим, как падающий снег, перезвоном. Со стен смотрели портреты в золоченых рамах, их плоские глаза, казалось, следили за каждым движением вилок, оценивая. Офелия сидела, выпрямив спину до неестественной степени, ее пальцы изящно, как я и учил, держали столовый прибор, но суставы были белы от напряжения. Она была картинкой из моего воображения: темно-синее платье, сшитое по меркам, облегало ее ставшие упругими бедра, каблуки туфель кокетливо выглядывали из-под скатерти. Она ловила мой взгляд, ища одобрения, и я кивал, скупой на похвалу, но щедрый на внимание. Ужин был выверен до калории: тартар из тунца с авокадо, утиная грудка в медовом соусе. Она ела послушно, смакуя каждый кусочек, который я для нее выбрал, ее глаза бегали по залу, ловя украдкой любопытные, а где-то и осуждающие взгляды. Пара напротив, дама в жемчугах и ее благообразный спутник, перешептывались, бросая на нас колкие взгляды. Их раздражение было осязаемым — мы нарушали их вечер своей странной, интенсивной близостью, нашим молчаливым спектаклем. Их шипение лишь подчеркивало нашу обособленность, нашу избранность.
Когда подали десерт — воздушное суфле с малиновым сердечком внутри — я поставил на стол небольшую коробку из черного картона, матовую, без опознавательных знаков.
Если бы не халат