поцелуй у подъезда оставался единственным. Вспышкой, которая обожгла, но не разгорелась в пожар. С тех пор — ничего. Ни намёка, ни случайной ласки, которая могла бы задержаться дольше положенного.
Прошли месяцы. Его прикосновения стали более частыми, но от этого не менее загадочными. Он мог во время прогулки провести рукой по моей спине, задержав ладонь на пояснице, и этот жест говорил одновременно о владении и об отсутствии какого-либо дальнейшего намерения. Иногда, когда я сидела у него в подвале, он брал мою кисть и подолгу, с хирургической точностью, разминал каждый палец, каждый сустав, будто изучая анатомию, а не лаская. Или проводил тыльной стороной руки по моей щеке, по шее, смотрел, как кожа покрывается мурашками, и удовлетворенно отходил, как будто поставил галочку в каком-то мысленном списке.
Однажды он усадил меня перед собой на пол и, не говоря ни слова, принялся расчесывать мои волосы старой, слоновой кости, гребнем. Движения его были медленными, гипнотическими. Он разбирал каждое спутавшееся прядки, проводил гребнем от самых корней до кончиков, снова и снова. От этого по спине бежали сладостные мурашки, а между ног нарастала тупая, влажная пульсация. Но на этом всё и заканчивалось. Он укладывал мои волосы, гладил меня по голове, как собаку, и говорил: «Вот теперь идеально».
В другой раз он принес из магазина спелый персик. Помыл его, сел напротив меня и стал медленно, с наслаждением, есть его на моих глазах, не сводя с меня взгляда. Сок стекал по его пальцам. Потом он поднес ко мне свою липкую ладонь.
«Оближи», — приказал он тихо. И я, не в силах ослушаться, провела языком по его коже, соленой и сладкой одновременно. Он наблюдал за этим с тем же выражением, с каким смотрел на удавшийся мазок краски. А потом просто ушел мыть руки.
Однажды он принес свою расческу из слоновой кости. Той самой, которой он расчесывал мои волосы. Он повертел ее в руках, а потом холодной, гладкой стороной провел по тому же месту — поверх тонкого хлопка. Я застонала от неожиданности и от пронзительного, ледяного ощущения. Зубья расчески цеплялись за влажную ткань, создавая странное, унизительное трение. Он делал это медленно, словно вычесывая невидимую шерсть, полностью поглощенный процессом, пока я вся дрожала, вцепившись пальцами в край матраса.
А потом был случай с пивной бутылкой. Он пил какую-то импортную темную ale, и бутылка запотела в его руке. Он поставил ее на стол, закончил, а потом, словно внезапно осенила мысль, взял ее снова. Он подошел ко мне, сидевшей на полу, и без всяких предисловий, холодным, влажным стеклом провел по моим трусикам. Я ахнула от шока и от резкого контраста — ледяное стекло на горячей, воспаленной коже. Он водил бутылкой туда-сюда, с легким нажимом, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Это длилось всего минуту, может, две. Потом он так же внезапно убрал бутылку, поставил ее обратно на стол и сказал: «Интересная текстура. Холодное стекло на теплой ткани. Надо запомнить для будущей работы».
И всё. На этом всё заканчивалось. Он доводил меня до края, до той точки, где тело готово взорваться само по себе, и отступал. Он будто бы проверял прочность моих нервов, глубину моего послушания, мою готовность принять всё, что угодно, от его рук, и при этом абсолютно игнорировал сам объект этого желания — себя.
Он выпестовал моё тело, мой вкус, мой режим дня. Но как мне достучаться до него, чтобы он наконец-то перестал быть просто исследователем и стал... мужчиной? Я была готова. Готова на всё. А он всё только водил меня на
Сашенька (часть четвертая): как можно не любить этого?