жалкую преграду. Они всё равно промокли насквозь, стали липкими и бесполезными. Я чувствовала это каждый раз, когда ерзалась на стуле, пытаясь найти удобное положение, которого не существовало.
Его взгляд, его полный контроль над каждым моим движением, его властная забота — всё это сводило меня с ума. Когда он кормил меня с ложки, вытирал мне губы, я чувствовала, как между ног становится тепло и мокро, как будто моё собственное тело предавало меня, реагируя на его абсолютную власть с животной, неприличной готовностью.
И теперь, идя рядом с ним, я думала лишь об одном: о том, как бы он посмотрел на меня, если бы я была полностью обнажена под этим платьем. Не в мастерской, а здесь, на людной улице. Чтобы все видели, до какой степени я ему принадлежу. Чтобы не было никаких секретов, никаких уголков, куда он не имел бы доступа.
Я жалела. Жалела о своей робости, о своей глупой попытке сохранить хоть крупицу стыда. Это было лицемерие. Ведь всё во мне уже давно сдалось ему. Так зачем же было цепляться за этот жалкий клочок кружева? Это только мешало. Мешало чувствовать полную отдачу. Мешало ему видеть всё — и моё послушание, и моё возбуждение, которое было лишь частью этого послушания.
В следующий раз, обещала я себе, дрожа от стыда и предвкушения. В следующий раз я отдам ему всё. Чтобы ничто не мешало шелку тереться о кожу. Чтобы он видел, на что я готова ради его одобрения. Чтобы он знал, что каждая клетка моего тела признаёт в нём хозяина.
Глава 8: Готовность
Иногда, в редкие секунды тишины между его командами и моим послушанием, во мне просыпался слабый, испуганный голосок. Тот самый, что когда-то рассуждал о метафорах и восхищался его эрудицией. Он шептал: «Офелия, что ты делаешь? Ты же всегда была за свободу, за самовыражение, против всяких рамок. А теперь? Тебе назначают время прогулок, выбирают еду и одежду, и ты лишь киваешь и благодаришь». Этот голос вызывал приступ паники. Я ловила себя на мысли, что стала тем, против кого всегда мысленно бунтовала — послушной, удобной, предсказуемой. Я изменяла самой себе, своим юношеским, наивным, но таким важным убеждениям. Но затем я смотрела в зеркало и видела не сломленную жертву, а сияющую, собранную, невероятно привлекательную женщину. Я вспоминала его слова: «свобода — это осознанная необходимость», и мой бунтарский голосок затихал, пристыженный и сметенный простой, очевидной правдой: мне было лучше в этой новой, строгой реальности, чем в старой, хаотичной «свободе». Я не сдавалась. Я эволюционировала.
И теперь, наконец, в моей жизни наступил порядок. Тихое, умиротворяющее чувство, когда кто-то сильный и уверенный взял на себя бремя всех решений. Слушаться его было так... легко. И так правильно. Всё, что он предлагал, всё, что он советовал — работало.
Моя осанка изменилась. Спина сама собой распрямлялась, плечи отводились назад. Походка стала легче, пружинистее — эти чудо-кроссовки и пробежки делали своё дело. Я ловила на себе взгляды на улице. Раньше в них читалось любопытство к моим странным нарядам. Теперь — чистая зависть. Гардероб, который собирал для меня Грэм, был идеален. Каждая вещь сидела безупречно, подчёркивая достоинства и скрывая недостатки. Я чувствовала себя... дорогой. Ухоженной. Ценной.
Физически я никогда не чувствовала себя так прекрасно. Лёгкость в теле, энергия, бьющая через край. Я могла пробежать несколько километров и не запыхаться. Моя кожа сияла, волосы стали гуще и послушнее от здоровой еды и режима.
Но одна мысль не давала мне покоя, проникая во все эти прекрасные, упорядоченные будни, как назойливый комар.
Сельская история