Ее пальцы дрогнули, сдирая шелковую ленту. Внутри, переливаясь в мягком свете люстры, лежал плащ цвета спелой сливы, тяжелый, прохладный, струящийся. Она приподняла его, и ткань перелилась в ее руках, как живая. Ее глаза, широко распахнутые, вопросительно уставились на меня, в них читался восторг и легкая паника.
— Грэм? Это... слишком. За что?
— Просто надень. Сейчас же, — мой голос был низким, негромким, но он прозвучал как приказ, заглушивший шепот и музыку. — И возьми вот это.
Под столом, в складках скатерти, я передал ей пакет из плотной, матовой бумаги с тисненым логотипом дорогого бутика.
— Иди в дамскую комнату. Сними платье. Все, что под ним. Надень то, что в пакете. Плащ застегни на все пуговицы. На это у тебя пятнадцать минут.
Ее дыхание перехватило. Алые пятна выступили на щеках, затем отхлынули, оставив кожу фарфорово-бледной. Она хотела что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелила губами, встретив мой непоколебимый, ожидающий взгляд. Взяв свертки, она пошла, ее походка была чуть неуверенной, платье шуршало о ее дрожащие колени. Я видел, как жемчужная дама проводила ее взглядом, полным ядовитого любопытства.
Те пятнадцать минут я пил кофе, наблюдая, как за окном зажигаются огни города. Мое сердце билось ровно. Я не сомневался.
Она вернулась ровно в срок. Ее шаги были тише, осторожнее, почти крадущимися. Дорогой плащ скрывал ее с головы до пят, но по тому, как ткань обрисовывала новые, незнакомые контуры ее тела, по сдержанности, почти скованности ее движений, я понял — мой приказ исполнен. Ее пальцы судорожно сжимали замок плаща у самого горла.
— Идем, — поднялся я, откинув салфетку.
Дорога до новой квартиры прошла в молчании. Она сидела, сжавшись, и смотрела в окно, а я чувствовал исходящее от нее тепло, густую, почти осязаемую смесь страха, стыда и дикого предвкушения. Лифт поднялся бесшумно. Я открыл дверь и ввел ее внутрь.
Она замерла на пороге, ослепленная. Высокие потолки, панорамные окна, за которыми пылал ночной мегаполис, стерильный блеск стекла, стали и полированного бетона.
— Где мы? — ее голос был всего лишь выдохом, хриплым от волнения.
— Дома, — ответил я, запирая дверь на ключ с тихим, но окончательным щелчком. — Наш дом.
Я медленно подошел к ней. Мои пальцы нашли крошечную, почти невидимую застежку плаща. Я не сводил с нее глаз, давая ей последний шанс отступить, протестовать. Она стояла, не дыша, ее глаза блестели, как те огни за окном, огромные и полные слез. Я медленно, почти церемониально расстегнул плащ.
Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч с едва слышным шелестом, похожим на вздох, и упала на полированный пол, образовав у ее ног шелковую, переливающуюся лужу.
Она стояла передо мной в кружевном панцире из черного шелка и тончайших кожаных ремешков. Чулки с ажурными резинками подчеркивали стройность ее ног, высокие каблуки заставляли ее икры играть изящными, напряженными мускулами. Ее грудь, приподнятая и стянутая изысканным корсетом, высоко вздымалась в такт частому, прерывистому дыханию. Она была абсолютно гола под этим кружевом, и ее кожа, покрытая легкой испариной, мерцала в полумраке, как отполированный мрамор. Идеальный экстерьер. Моя работа.
— Божественно, — выдохнул я, и в моем голосе впервые прозвучала не только холодная оценка, но и неподдельный, животный трепет, свирепая гордость обладания.
Я повел ее в спальню. Процесс был медленным, методичным, как анатомирование. Я исследовал ее тело руками и ртом, как ценитель исследует редкий, бесценный фарфор, отмечая каждую родинку, каждый вздрагивающий мускул. Я пользовался ее ртом. Это был не просто акт, это был ритуал подчинения и принятия. Я встал над ней на колени, направляя себя к ее губам. Она не сопротивлялась.
: Если хуй встает