временную потерю самого дыхания — потому что они были доказательством ее нужности, ее принадлежности. Это был высший акт служения, который она могла мне предложить, и она сделала это.
Я вошел в нее не просто глубоко, а с тотальной властностью, как клинок входит в ножны, для которых он был откован. Ее плоть расступилась перед моим натиском не просто покорно, а с лихорадочной, почти конвульсивной готовностью. Ее внутренние мышцы, обжигающе горячие и невероятно влажные, судорожно сжались вокруг меня волной за волной, словно пытаясь принять, поглотить и удержать всю мою длину, всю мою толщину разом. Это было похоже на падение в живую, пульсирующую бездну, выстланную бархатом и огнем.
Она издала не стон, а сдавленный, прерывистый крик, который тут же затих в хриплом, захлебывающемся дыхании. Ее тело не просто извивалось — оно проживало каждое мгновение этого проникновения с интенсивностью малого смерти. Каждый мускул, каждое сухожилие напряглось в экстатической агонии, полностью отдавшись моей воле, моему ритму, моей власти над ее плотью. Ее ноги, потеряв всякую опору, беспомощно и цепко обвились вокруг моих бедер, притягивая меня глубже, еще глубже, в немой мольбе о продолжении этого сладкого насилия.
Я чувствовал каждую ее трепетную складку, каждую пульсацию, каждый спазм, отзывавшийся в моем собственном теле глухим, животным гулом. Ее внутренности, казалось, не просто принимали меня, а узнавали, вспоминали, сжимались вновь и вновь с каждой новой фрикцией, выжимая из нас обоих соки самой жизни. Воздух наполнился влажным, пряным запахом ее возбуждения, смешанным с звуком нашей кожи, шлепающей о кожу, — примитивным, властным ритмом, заглушающим все остальные звуки в мире.
Я видел, как ее глаза закатываются под веки, как ее голова бессильно откидывается на подушку, обнажая горло, на котором играл едва заметный пульс. Ее пальцы впились в простыни, срывая ткань, а затем в мои плечи, оставляя на коже красные, долговременные отметины — немые свидетельства ее полного, абсолютного растворения в этом акте. Она была больше не Офелией. Она была просто плотью, желанием, болью и наслаждением, сконцентрированными в точке нашего соединения, и все это принадлежало мне.
Я двинулся снова, и снова, и снова, уже не контролируя себя, полностью отдавшись древнему, животному инстинкту обладания. Ее тело отвечало мне встречными толчками, уже не беспомощными, а страстными, требовательными, такими же властными в своей отдаче, как и мое владение. Мы падали вместе в эту бездну, и на ее дне не было ни стыда, ни страха, ни мыслей — только чистая, нефильтрованная физиология, жаркая, влажная и бесконечно прекрасная в своей откровенности.
Затем я мягко, но неотвратимо перевернул ее на живот. Она безропотно подчинилась, уткнувшись лицом в подушку, ее спина выгнулась, подставляя мне все свои уязвимые места. Я снова провел смазанным ее соком пальцем между ягодиц, чуть касаясь, надавливая на нетронутое, туго сжатое отверстие. Она вся напряглась в ожидании боли, ее стоны оборвались, сменившись затаенным, испуганным дыханием.
— Не готово, — прошептал я ей на ухо, кусая мочку, чувствуя соленый вкус ее кожи и слыша, как учащенно бьется ее сердце. — Но мы это исправим. Расслабься.
Вместо пальца я наклонился и коснулся этого неприступного места кончиком языка. Она вздрогнула всем телом, издав короткий, подавленный звук удивления. Я продолжил: твердо, настойчиво, влажно. Я водил языком по напряженному мышечному кольцу, чувствуя, как под моим воздействием оно постепенно, миллиметр за миллиметром, теряет свою первоначальную упругость. Ее дыхание, сначала резкое и прерывистое, стало глубже, медленнее. По ее спине пробежала легкая дрожь, но это была уже не дрожь страха. Ее мышцы начали смягчаться, поддаваться. Я чувствовал под языком, как сопротивление сменяется странной,
Любите своих жен