в единую симфонию полного саморазрушения ради моего удовольствия.
Ее тело затряслось в конвульсиях, невыносимое напряжение достигло пика. Она закричала — тихо, сдавленно, и это был звук не удовольствия, а полного, окончательного самоуничтожения, растворения в акте служения. Ее внутренности судорожно сжались вокруг зеленого стекла, ее ноги подкосились. Она не искала удовольствия. Она искала растворения. Ее таз дергался в странных, прерывистых движениях, не ритмичных, а судорожных, как у раненого животного. Она не скользила по стеклу — она насаживалась на него, с каждым движением принимая его глубже, игнорируя боль, игнорируя неестественность происходящего, видя только мое лицо где-то сверху.
Слюна продолжала течь из уголка ее рта, смешиваясь со слезами, которые она, казалось, даже не замечала. Ее дыхание было хриплым, свистящим, каждый вдох давался с усилием, но она не останавливалась. Ее руки бессильно барабанили по полу, затем вцепились в собственные бедра, оставляя на коже красные полосы.
Она довела себя до предела на этом холодном, безжизненном стекле не потому, что это приносило наслаждение, а потому, что это было самым крайним, самым унизительным способом доказать свою принадлежность. Ее оргазм, когда он наконец накатил, был беззвучным — лишь серией глухих, конвульсивных толчков, после которых она обмякла, все еще пронзенная зеленым стеклом, слюна струилась по ее щеке на пол.
Она лежала, не в силах пошевелиться, ее глаза были пусты и полны слез, а изо рта все еще капало. И в этом была ее окончательная победа — победа над собственной физиологией, над болью, над стыдом. Ради меня.
Она лежала, вся в поту, дрожа, с глазами, полными слез и какого-то нечеловеческого, трансового блаженства. Она довела себя до предела на холодном стекле, потому что это я ее об этом попросил. И в этом была ее окончательная, безоговорочная победа и ее окончательное, безоговорочное поражение.
Я встал перед ней. Мои пальцы, привыкшие к грубым материалам, с легкостью взяли тяжелый, прохладный ободок. Я примерился, ощущая пульсацию в ее тонкой шее, затем защелкнул массивный, но точный замок с глухим, окончательным щелчком. Темное серебро легло на ее горячую кожу контрастным, неоспоримым пятном. Инициалы легли точно в яремную впадину.
Она вскрикнула — тихо, сдавленно — и прижалась щекой к моей ноге, обнимая мои колени, словно благодаря за дарованную высшую милость. Ее плечи вздрагивали. Я положил ладонь на ее голову, чувствуя под пальцами шелковистость ее волос и шероховатую, холодную поверхность металла.
— Моя, — произнес я, и это было самым большим, самым исчерпывающим признанием, на которое я был способен.
Она подняла на меня сияющее, заплаканное лицо. В ее глазах светилась не просто радость — светилось торжество, гордость и облегчение. Она получила свой знак. Свою награду. Не купленную, а заслуженную. Свою вечную, несмываемую принадлежность, выкованную не за деньги, а за послушание.
И я смотрел на нее, на эту прекрасную, выдрессированную иллюзию, и знал, что ни она, ни кто-либо другой никогда не услышат от меня слова «питомец». Эта истина навсегда останется скрытой в глубине моего сознания, как самый ценный и самый постыдный, сладостный секрет. Ритуал был завершен. Инициация прошла успешно.
Глава 10: Акт полной принадлежности (глазами Офелии)
Воздух в «Энигме» был густым, словно пропитанным дорогими духами и скрытыми желаниями. Каждый мой вдох давался с усилием — не потому, что нечем было дышать, а потому, что я боялась нарушить идеальную картину, которую мы создавали. Я сидела, выпрямив спину до легкой боли в пояснице, следя за каждым движением своей руки с вилкой. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользил по мне, и я ловила себя на том, что стараюсь стать еще изящнее, еще совершеннее, превратиться в
Скромные подруги