любовью, а тщательно, до мельчайших деталей, использованное и исследованное, оставшееся лежать в виде неоспоримого доказательства произошедшего акта полного обладания.
Я дотянулся до футляра на тумбочке. Не бархатного, а простого, кожаного, потертого на углах. Щелчок открывающейся крышки прозвучал глухо в тишине комнаты. Внутри, на грубом темном вельвете, лежал ошейник. Не тонкая безделушка, а добротная полоска матового, темного серебра, холодного и серьезного на вид. В центре, вместо сверкающего камня, были выгравированы две стилизованные латинские буквы — «G.L.». Graham Lex. Мои инициалы. Знак клейма. Знак происхождения.
— Это — финальный знак, — сказал я, и мой голос был хриплым от напряжения. — Знак того, что ты полностью, без остатка, моя. Но надеть его я могу, только если ты сама попросишь. Добровольно.
Я протянул ей футляр. Она с трудом поднялась на локте, ее взгляд, затуманенный и сияющий, перешел с моего лица на массивный металл, потом обратно. В ее глазах не было ни тени сомнения. Была лишь бездна благодарности, обожания и какой-то почти религиозной, фанатичной преданности.
Она медленно, как во сне, соскользнула с кровати и опустилась передо мной на колени на холодный пол. Высокие каблуки заставили ее прогнуть спину, приняв идеально унизительную и прекрасную позу полного подчинения. Она взяла мою руку и прижалась к ней горячими, дрожащими губами, осыпая поцелуями пальцы, ладонь, запястье, оставляя на коже влажные следы. Ее плечи тряслись от сдерживаемых рыданий.
— Прошу тебя, — ее голос сорвался на шепот, густой от слез, страсти и чего-то еще, более глубокого. — Прошу, надень его на меня. Пожалуйста. Я хочу быть твоей. Только твоей. Всегда. Я твоя.
— Моя, — произнес я, и это было самым большим, самым исчерпывающим признанием, на которое я был способен. — А теперь покажи, как ты меня любишь.
Я поставил на пол пустую бутылку из-под выпитого нами шампанского. Зеленое стекло блестело в полумраке, как холодный, безжизненный глаз.
Она не колеблясь ни секунды. Ее послушание было абсолютным, доведенным до инстинкта. Она опустилась на колени перед бутылкой, как перед алтарем. Ее руки дрожали, когда она взяла холодное стекло, но движение было уверенным. Она поднесла горлышко к своим губам и проведна им по нижней губе, глядя на меня снизу вверх, ее глаза блестели фанатичной преданностью.
Затем она медленно, с почти ритуальной торжественностью, начала опускаться на бутылку. Холодное стекло коснулось ее самой горячей, самой уязвимой плоти, и она замерла на мгновение, издав тихий, стонущий выдох. Но это была не пауза сопротивления — это была пауза благоговения перед актом служения.
Она двинулась вниз, принимая стекло в себя с сосредоточенным, почти трансовым выражением лица. Ее тело напряглось, мышцы живота вырисовались под кожей, но она не останавливалась. Она садилась все глубже, ее бедра дрожали от усилия и непривычного ощущения, ее голова была запрокинута, обнажая длинную линию горла, по которой струился пот.
Я наблюдал, как ее внутренности вынуждены были уступить место неодушевленному предмету, как ее тело, созданное для тепла и плоти, принимало в себя холодное, бездушное стекло. И делало это с экстатическим самозабвением.
Она нашла ритм — медленный, гипнотический, почти болезненный. Ее руки блуждали по ее телу, сжимали грудь, щипали соски, но ее взгляд был прикован ко мне. Каждое движение, каждый стон, каждый вздох были обращены ко мне, были частью ее мольбы, ее демонстрации полной, тотальной принадлежности.
Она ускорилась, ее движения стали резче, отчаяннее. Стекло бутылки было уже не холодным — оно нагрелось от тепла ее тела, стало почти живым, продолжением ее, продолжением меня. Звук влажной кожи о стекло, ее прерывистое, хриплое дыхание, тихие, умоляющие стоны — все это слилось
Желание часть 3