на двух ногах и не спят у ног друг друга? Но не будет ли это самым чудовищным предательством по отношению к ней, к той, кем она стала по своей воле, к её истинному «я»? Не убью ли я ту самую её суть, которую так боготворю?
Я должен принять решение. Не ради себя. Ради неё. Потому что я несу за неё ответ. Потому что я её хозяин. И потому что я люблю её больше собственной жизни, больше своего искусства, больше этой проклятой, гениальной, разрывающей сердце картины. Тишина в мастерской густеет, и в ней нет ответа. Есть только она на холсте — одинокая, ждущая. И моя обязанность — решить, вернуться к ней или оставить навсегда с пустой миской.
Глава 28: Предложение
Два дня. Сорок восемь часов тягучего, липкого ужаса. Грэм сказал, что у нас будет серьёзный разговор. Возможно, последний. От этих слов что-то ёкнуло и разбилось внутри, а потом меня скрутило такой спазмирующей волной тошноты, что я едва успела добежать до раковины. Горло обожгло кислотой, слёзы текли ручьями сами по себе, смешиваясь с водой. Я металась по квартире, как зверь в клетке, не находя себе места. Руки сами тянулись к его вещам — к свитеру, который пахнет им, краской и скипидаром, к его чашке на столе. Я прижимала их к лицу, пытаясь уловить ускользающее ощущение безопасности, и глухой, животный стон вырывался из груди. Я не знала, как себя вести — инстинкт велел спрятаться, забиться в самый тёмный угол под кроватью и завыть, завыть так, чтобы он услышал мою боль.
Он нашёл меня сидящей на полу в гардеробной, прижавшейся лбом к дверце. Его шаги были бесшумными, как всегда. Он не сказал ни слова, просто опустился рядом, и его пальцы погрузились в мои волосы, принялись медленно, ритмично почёсывать кожу за ухом. От этого простого, привычного жеста что-то дрогнуло внутри, и я бессильно обмякла, упёршись лбом в его колено.
—Всё будет нормально, — произнёл он своим низким, спокойным голосом. В нём звучала лёгкая, почти научная заинтересованность. — Ты ведёшь себя действительно как переживающая сука, когда чувствует приближение перемен. Это... интересно наблюдать.
Его слова не утешили. Они лишь подчеркнули пропасть между нами в тот момент. Он — наблюдатель, аналитик. Я — подопытное существо, чьи страхи являются частью эксперимента. Я боялась. Боялась так, как не боялась никогда в жизни. Боялась потерять его, наш мир, нашу странную, совершенную вселенную.
В воскресенье, ровно в полдень, он позвал меня на кухню. Солнечный свет резкими прямоугольниками падал на светлый паркет, пылинки танцевали в воздухе. Он усадил меня за стол. Не на пол, а на стул. Жёсткий, холодный, слишком высокий. Как человека. Сам сел напротив, отодвинув чашку с недопитым кофе. Его лицо было серьёзным, непроницаемым. И он начал говорить. Долго. О любви. О преданности. Об ответственности. О том, кто кого любит и кто кому что должен. Его слова плыли ко мне сквозь нарастающий гул в ушах. Я слушала и не понимала. А что, разве не видно? Разве не видно по тому, как я смотрю на него? Что я люблю его больше жизни? Что я дышу им? Что он для меня — солнце, воздух, земля под ногами, весь мой мир? И разве не видно, что он любит меня? По его поступкам, по его тихой, всеобъемлющей заботе, по тому, как его взгляд смягчается, когда он думает, что я не вижу.
В голове стучала лишь одна, чудовищная мысль: всё. Конец. Я ему надоела. Его великий художественный и человеческий эксперимент завершён. Он понял всё,
Ай Лав Ю, Сестренка