женщиной и зверем. И я не променяла бы это ни на что.
Глава 27: Дилемма
Я сказал Офе, что хочу написать её новую картину. Не нимфу, не задумчивую женщину у окна — а её истинную, обнажённую сущность. В образе собаки. Она вспыхнула, её зрачки расширились от немого возбуждения, и она, не говоря ни слова, припала щекой к моей ноге, всем видом выражая согласие и готовность.
Мы с особой, почти болезненной тщательностью подобрали аксессуары. Не бутафорию, а вторую кожу. Качественный, реалистичный костюм из мягкого искусственной кожи, идеально передающий мускулатуру животного. Маску с ушами и длинной, изящной мордой, которая скрывала её человеческое лицо, оставляя лишь глаза — самые выразительные её часть, сверкающие из-под прорезей. Лапы с мягкими, упругими подушечками, даже накладной влажный нос, холодный на ощупь.
Я усадил её в центре мастерской, на паркет, перед пустой металлической миской с гравировкой «Офа». Она устроилась, подогнув «лапы» под себя, и уставилась в пустоту перед миской. Её поза, наклон головы, малейшее напряжение в спине — всё кричало о тоске, ожидании, абсолютной, безоговорочной преданности. Она не просто играла роль — она исчезла внутрь неё. Я писал быстро, яростно, почти не глядя на холст, ведомый какой-то посторонней силой, пытаясь ухватить эту странную, щемящую душу боль одиночества, исходящую от существа, чья жизнь целиком зависела от того, кто должен вернуться и наполнить эту пустую миску.
Картина вышла пугающе живой и пронзительной. Она ушла на закрытом аукционе за сумму, которая позволила бы нам годами не думать о деньгах. Но я оставил себе копию. Когда я показал её Офе, она долго молча смотрела на холст, а потом по её щеке, из-под края маски, скатилась одна-единственная слеза. Не от счастья, а от какой-то глубокой, непонятной даже ей самой печали, от узнавания самого дна собственной натуры. Картина будто вытащила наружу и показала ей её абсолютную, животную потребность быть нужной, быть зависимой, быть моей.
И вот теперь я сижу в пустой, пропитанной запахом краски и тишины мастерской, перед этой самой копией. И передо мной встала самая мучительная дилемма моей жизни.
Что такое любовь? Что есть любовь к человеку? Или то, что между нами — это любовь не к человеку, а к идее, к проекту, к прекрасно выдрессированному, одухотворённому питомцу? Кто мы такие? Я — творец, опьянённый своей безграничной властью, наслаждающийся полным контролем над другим существом? Или я — просто мужчина, нашедший свою единственную половинку в самом неожиданном, шокирующем обличье? Она — жертва моего больного, эгоистичного воображения, сломленная и подчинённая? Или она — самая свободная женщина из всех, кого я знал, нашедшая своё глубинное, неоспоримое счастье в тотальной самоотдаче?
"Мы в ответе за тех, кого приручили." Эта фраза Экзюпери бьётся в висках, как набат. Я приручил её. Я вырвал её из обычной жизни, из человеческих условностей и норм, и сделал своей. Я взял на себя полную ответственность за её жизнь, за её будущее, за её... любовь. Да, я верю, что это любовь. Такая же искренняя, чистая и всепоглощающая, как и моя.
И я люблю её. Безумно. Всем сердцем, всей душой, всеми своими тёмными и светлыми сторонами. Люблю её на сцене, сияющую и неистовую. Люблю её на четвереньках в парке, послушную и дикую. Люблю её слёзы перед картиной и её безудержный восторг на наших ночных прогулках.
Но что делать дальше? Продолжать вести её по этому пути? Где его конец? Где та грань, за которую нам нельзя будет переступить, чтобы не потерять себя окончательно? Или... остановиться? Попытаться вернуть её к какой-то «нормальности», к миру, где люди ходят
Альфредо и Герменунда (поучительная история о гноме)