что хотел, и теперь я не нужна. Он хочет бросить меня. Отправить обратно, в тот плоский, безжизненный мир, из которого он меня забрал. Или, если брать сравнение с собакой... сдать в приют. Отдать кому-то другому, менее терпеливому, менее понимающему. От этой мысли холодная стальная игла вошла мне в горло, сдавила его. Я сидела, сцепив ледяные пальцы под столом, и смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их зелёной глубине хоть намёк, хоть искру тепла, надежды. Мне нечего было сказать. Не было слов, способных выразить этот ужас. Я могла только слушать и ждать приговора, чувствуя, как медленно умираю внутри.
И тут он сделал то, чего я никак не ожидала. Он замолчал. Долгий вздох. Он посмотрел на меня ещё секунду, и в его глазах что-то переломилось — исчезла аналитическая отстранённость, осталась лишь какая-то первозданная, сырая нежность. Затем он встал. Не просто встал, а медленно, почти церемониально опустился передо мной на одно колено. Паркет мягко скрипнул под его весом. В его пальцах блеснуло что-то. Маленькое, но ослепительное, игравшее на солнце всеми цветами радуги.
— Офа, — произнёс он, и его голос, всегда такой твёрдый и уверенный, дрогнул, сорвался на хрипоту. — Ты — моя самая верная, самая лучшая, самая любимая. Ты прошла со мной через всё. Ты приняла меня всего, без остатка. И я... я хочу пройти с тобой всё оставшееся время. Всю жизнь. Стань моей женой. Официально. Публично. Будь моей. Навсегда.
Он протянул кольцо. Не простое золотое кольцо, а произведение искусства. Изумруд, его камень, огранённый россыпью мелких бриллиантов. Зелёный, как его глаза, когда он смотрит на меня в те редкие моменты абсолютной, беззащитной нежности.
Я широко раскрыла глаза. Мозг отказывался верить, обрабатывать информацию. Это не «прощай». Это не «мы должны расстаться». Это... «давай навсегда». Это «я выбираю тебя». Воздух с шумом вернулся в мои лёгкие.
— Да, — выдохнула я, и это было единственное слово, на которое я была способна, тихое, сорванное. А потом прорвалось: — Да, да, да!
Потом я соскользнула со стула, не чувствуя под собой ног, и опустилась рядом с ним на колени. Запрокинула голову, и из самой глубины души, из самой своей звериной сути, вырвался вой. Не тот, что предвещает беду, а вой радости, облегчения, абсолютного, всепоглощающего счастья. Это был единственный возможный способ выразить то, что переполняло меня до краёв, рвалось наружу.
Он переспросил, смеясь сквозь слёзы, которые я, кажется, увидела на его ресницах впервые за всё время нашего знакомства:
— Это... означает «да»?
В ответ я лизнула его в щёку, быстро-быстро, по-собачьи, как умела это делать только я, вбирая в себя солёный вкус его кожи и его слёз. Он расхохотался, настоящим, глубинным смехом, и обнял меня, прижал к своей груди так крепко, что у меня перехватило дыхание.
— Тогда, — сказал он, уже серьёзно, — давай планировать свадьбу. А вернее, две. Одну — для них. Для всех. А другую... для нас. Для себя.
И я сразу поняла, на что он намекает. Одну — белую, с пышным платьем, толпой гостей, обменом кольцами и традиционными клятвами. А другую... нашу. Тайную. Там, в нашем лесу, у озера, или в загородном домике, пахнущем деревом и хвоей. Где я буду не в белом, а в своём самом откровенном, втором кожухе. Где он будет вести меня не под руку, а на тонком, изящном поводке. Где клятвы верности мы будем давать не словами, а взглядами, прикосновениями, безмолвным пониманием и тихим, довольным поскуливанием.
Я снова завыла от счастья, уже тише, уткнувшись мордочкой в его шею, а он
Оргазм под партой