Артура – тот, надувшись, ковырял кроссовком трещину в полу, явно обескураженый. Но Ирина выбрала его.
Ночью лагерь был совсем другим – пустынным и каким-то звенящим. Редкие фонари, словно звёзды в городе, бросали жёлтые круги на землю, а тени от сосен тянулись длинными пальцами, цепляясь за ноги. Ирина шла быстро, гитара за спиной покачивалась в такт её шагам.
— Куда идём? — спросил Макс.
— Там, за корпусом. Скамейка есть.
Они обогнули угол, и ветер донёс запах озера – сырость, водоросли и что-то горьковатое, вроде ивовой коры. Ирина села, достала гитару, провела пальцами по струнам – тихий, дребезжащий звук разлился в темноте.
— Ну? — Она подтолкнула его локтем. — Где твоя гармошка?
Макс вытащил её из кармана – маленькую, потрёпанную, но любимую.
— «Подхватишь», да? — ухмыльнулась Ирина.
Он кивнул. Первые ноты сорвались с гитары легко, словно сами рвались наружу. Макс подхватил, и через мгновение их музыка сплелась в одно – гитара звенела, гармошка выла, а где-то в кустах встревоженно зашевелились сверчки, будто споря, кто громче.
Макс закрыл глаза. Ему не нужно было смотреть на ноты – пальцы сами помнили каждую ноту. Ирина пела тихо, почти шёпотом, но каждое слово попадало прямо в сердце:
«Но если есть в кармане пачка сигарет – значит, сегодня всё не так уж плохо…»
Он подхватил последнюю строчку, и она звонко рассмеялась – впервые за вечер искренне, без тени усталости.
— Ладно, ты крут, — признала Ирина, откидывая выбившиеся из хвоста волосы. — Где научился?
— Отец играл. Говорил, гармошка – как душа: и мала, и кричать умеет.
Она задумалась, глядя на озеро, где лунная дорожка дрожала, как живая.
— Мой отец тоже… — начала Ирина, но осеклась.
Макс не стал спрашивать. Вместо этого он сыграл первые аккорды «Пачки сигарет» — небрежно, нарочито сбиваясь. Ирина фыркнула и ударила по струнам резче:
— Давай нормально!
И снова музыка захлестнула их, на этот раз громче, отчаяннее. Макс вдохнул полной грудью – пахло сосной, её духами (чем-то ванильным) и свободой, которой в лагере, казалось, не было места.
— Ух, талантища!
Голос прозвучал совершенно неожиданно. Из темноты вынырнула фигура директора – сутулого, вечно невыспавшегося мужчины с вечно нахмуренными бровями. Но сейчас он улыбался и даже подмигнул им:
— Только не шумите сильно, а то Герман услышит – закидает меня докладными, стахановец.
Ирина застыла, но директор махнул рукой и растворился в тени, оставив после себя лишь шелест гравия под ботинками.
— Вот чёрт, — прошептала Ирина. — Обычно он…
— Как цербер на цепи? — закончил за неё Макс.
Она рассмеялась, но тут же прикусила губу, будто поймала себя на чём-то запретном.
— Ладно, хватит. Завтра же подъём…
Ему хотелось сказать ещё что-то – может, о фотографии в вожатской, о том, как она сжалась, когда Герман обнял её на танцах… Но Ирина уже вставала, отряхивая шорты.
— Спасибо, — бросила она через плечо. — Было классно.
Он видел, как её силуэт тает в темноте, и вдруг крикнул:
— А завтра ещё сыграем?
Ирина обернулась. Лунный свет поймал её быструю, как вспышка, улыбку.
— Если директора не закидают докладными. Спокойной ночи, Макс.
Она исчезла, а он ещё долго сидел, перебирая гармошку в руках. Где-то далеко за спиной скрипнула дверь.
Макс усмехнулся. Бутылка вина? Пусть остаётся ему.
Главный приз, кажется, уже не в ней.
День третий.
Рассвет третьего дня в «Рогатском» ворвался в домик дерзким криком чайки и назойливым жужжанием комаров, просочившихся сквозь дырявую сетку. Макс сонно потянулся, разлепляя веки. Впервые вдохнув, он ощутил густой аромат сосновой смолы, смешанный с запахом пыли, а золотые полосы солнца, пробиваясь сквозь щели в стенах, играли на дощатом полу.
О, Наташа!