страха. Она была счастлива. Она праздновала победу. И я, её прекрасная Диана, должна была изображать то же самое — сжимать её руку в ответ и делать вид, что мне плевать на весь мир.
Вера прижала меня к холодной стене подъезда. Шершавая штукатурка больно впилась в кожу под тонкой тканью блузки. Её пальцы, удивительно сильные, впились в мои бёдра, прижимая меня.
— Так рассказывай, — её шёпот был густым, обволакивающим, как патока. — Этот быдлан... Он тебя хоть как-то по-нормальному трахал? Или как молотил, как мешок?»
Её язык облизвал мою шею, оставляя влажный, холодный след. От него побежали мурашки.
«Куда он кончал? — она прижалась всем телом, и я почувствовала твёрдые косточки её бюстгальтера. — Внутрь? На лицо? Говори. Я хочу знать каждую мерзкую деталь».
Каждое её слово было иглой. Но хуже того — её дыхание, её близость, её грязный, возбуждающий её допрос делали своё дело. Внутри узких, кружевных трусиков, которые Сергей считал «подходящими для хорошей девочки», что-то дрогнуло.
Там, в складке кожи, под тканью, жалкий, атрофированный от двух лет уколов и постоянного заточения в клетке бугорок — всё, что осталось от меня — предательски зашевелился. Он не мог толком наполниться кровью, не мог стать тем, чем был раньше. Это была жалкая, болезненная пульсация, крошечная судорога онемевшей плоти. Но её было достаточно, чтобы кружево трусиков слегка натянулось, создавая ничтожный, но чудовищно заметный мне рельеф.
Я замерла, вжавшись в стену. Весь мир сузился до этого крошечного, порочного движения между ног. Сквозь тонкое кружево я чувствовала каждый стыдный пульс. Мне показалось, что Вера вот-вот почувствует его жар сквозь ткань моей юбки, вот-вот опустит руку и наткнётся на это доказательство моего чудовищного обмана.
Страх ударил в виски, сухой и горький. Во рту пересохло. Я представила её лицо — не томное и возбуждённое, а искажённое омерзением и ужасом. Её крик. Её отвращение.
«Что ты такая напряжённая? — она прикусила мою губу, заставляя вздрогнуть. — А? Он что, правда был таким плохим? Или тебе просто нравится вспоминать?»
Её рука скользнула ниже, снова шлёпнув меня по ягодице, и я чуть не вскрикнула от ужаса, что её ладонь соскользнёт вперёд. Но она лишь грубо притянула меня к себе, и я почувствовала, как тот жалкий, пульсирующий бугорок прижался к её бедру. Больно. Унизительно. Я зажмурилась, ожидая её вопля.
Но она только глубже впилась в мой рот своим языком, приняв мою дрожь за страсть. Она ничего не заметила. Её возбуждение было слепо. А моё — самым страшным предательством собственного тела.
Квартира Веры пахла старыми книгами, воском для паркета и её духами — томными, с ноткой сандала. Уютный хаос: стопки книг на полу, гитара в углу, плед, сваленный в кресле. Она щёлкнула замком, и тишина однушки, доставшейся от деда, обволокла нас, как бархат.
«Расслабься, тут только мы», — выдохнула Вера, скидывая туфли. Её босые ступни бесшумно скользнули по прохладному паркету. Она достала из старого серванта бутылку красного, пыльную, с потёртой этикеткой. Пробка отошла с глухим хлопком. Пока она наливала вино в два простых гранёных стакана, я стояла у окна, чувствуя, как под тонкой юбкой всё ещё горит предательская пульсация. Страх сменился тягучим, пьяным онемением.
«За нас», — она чокнулась со мной. Вино было терпким, пахло дубом и сухофруктами. Оно согрело горло, но холод внутри не прошёл.
Вера присела на диван, поджав под себя ноги, и потянулась за телефоном. Экран осветил её лицо хищным синим светом.
«Смотри, какое классное получилось», — она усмехнулась, прокручивая свежие фото. Мы с ней, слитые в поцелуе. Мои глаза полуприкрыты, её рука на
Бертa