Вера, разгоряченная вином и темой, снова вернулась к своему. Её пальцы водили по краю моего стакана, оставляя жирные следы.
«Ну я не понимаю, — голос её был хриплым, в нём плескалась наглая нежность. — Ты же не стесняешься свою попку показывать. Она у тебя — произведение искусства. А спереди-то что? Там что, страшное что-то?»
Она фыркнула, откинув прядь волос с лица.
«Какой он вообще был, у Вадима? — она вдруг переключилась, её глаза блеснули нездоровым любопытством. — Нормальный? Или маленький, кривенький? Я вот, бывало, сосала своим… Глотала потом. Противно сначала было, а потом втянулась. Теплая, соленая… как суп недосоленный».
Она говорила это прямо в моё лицо, и каждое слово било по нервам, заставляя сжиматься внутри. Я чувствовал, как по телу разливается жар. Не от её слов, а от чего-то другого. От её близости. От того, что её колено упиралось мне между ног, и сквозь слои ткани передавался жар её тела.
Мы снова начали целоваться. На этот раз это было не нежно, а жадно, по-звериному. Её язык был шершавым, влажным, он исследовал каждый уголок моего рта, будто пытаясь найти ответы на свои вопросы. Я чувствовал, как она вся горит. Руки её дрожали, когда она стаскивала с меня блузку. Кружевной лифчик обнажил силиконовую грудь, и она, застонав, приникла к ней губами, оставляя влажные пятна на искусственной коже.
Она ждала этого дня. Ждала, когда я окончательно порву с Вадимом, когда стану полностью её. И теперь позволяла себе трогать всё, что хотела. Её пальцы скользили по моему животу, цеплялись за пояс юбки.
Я понимал, что это наш последний вечер. Но сейчас, в этом пьяном, душном угаре, глотая её слюну с привкусом вина и чувствуя, как её ногти впиваются мне в спину, я хоть немного чувствовал себя мужчиной. Не Данькой, которого сломали, а кем-то сильным, желанным, способным довести женщину до исступления.
Мы обнажали друг друга. Она скинула топ, и её грудь, упругая и настоящая, оказалась в моих ладонях. Я сжимал её, и Вера стонала, выгибаясь. Её кожа была обжигающе горячей, покрытой испариной. Она тянула меня на старый диван, её руки уже расстёгивали мою юбку.
И под тканью, в тесных кружевных трусиках, та самая жалкая, атрофированная часть меня, которую ненавидел Сергей, отозвалась на её стоны мучительной, стыдной пульсацией.
Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, пахнущим дешёвым вином, дорогими духами и потом. Вера лежала на мне, вся голая, её кожа — гладкая, упругая, настоящая — обжигала моё тело сквозь тонкую ткань юбки. Каждый её мускул, каждое движение было наполнено такой естественной, животной силой, от которой сжималось всё внутри.
Мои пальцы, дрожа, скользили по её спине, чувствуя подушечками напряжение мышц, крошечные мурашки, бегущие по её коже. А потом она взяла мою руку и повела вниз, туда, где между её бёдер была густая, чуть влажная вагина. Там было жарко, мягко, бархатисто. Настоящие. Совершенно иначе, чем всё, к чему меня приучили за эти два года. Это не было дырой для использования. Это была живая, трепетная плоть, которая отзывалась на моё прикосновение лёгким, едва заметным сжатием.
Вера застонала прямо мне в рот, её поцелуй стал ещё более влажным и ненасытным. Её рука рванула мои трусики в сторону, и холодок воздуха коснулся самой сокровенной лжи моего тела. Но её пальцы не полезли туда, не стали искать обмана. Вместо этого она прижалась ко мне всей своей наготой, и я почувствовал сквозь тонкую ткань юбки жар её лобка, влагу, которая проступала на моей коже.
Она прикусывала мои накачанные губы, а я впивался губами в её
Мама лучшего друга, или женщина мечты