сегодняшнего? У неё выбора нет. Она теперь наша. Опущенная. Видео у нас есть. Покажем всем, включая её сыночка. Захочет — на четвереньках перед нами ползать будет, лишь бы молчали. А мы ей: ползай да деньги приноси. Или по десять мужиков в день принимай, или интернет. Выбор у неё небольшой.
— А ещё скинул дяде Огапу он охуел! — ржал Орхан. — Говорит: «Это та самая, с магазина? Строгая такая?» А я ему: «Да какая она строгая! Посмотри, как она сосёт! Рот до ушей!»
— Всем кидай, всем! — подхватил Алихан, и в его голосе слышалась пьяная торжественность. — Пусть весь район знает, какая «королева» у нас Я уже половине чата переслал. Там такое комментирование идёт… Один пишет: «Я её всегда такой знал, шмара ». Другой: «Надо зайти, проверить, правда ли так хорошо берёт».
— Она же узнает… — донёсся чей-то трезвый, но быстро заглушённый смехом голос.
— А чё она сделает? — парировал брат. — Вызвать ментов? Так мы ей тогда всё видео на её работу выложим, сыну её покажем. Она теперь наша общественная.
Анна
Что-то не так. Что-то висит в воздухе, густое и липкое, как паутина. Я чувствую это кожей, каждой порой, которая сжимается, когда я выхожу из подъезда.Раньше их взгляды были просто похабными. Приглашающими. Сейчас в них… торжество. Грязное, самодовольное удовольствие. Они смотрят на меня не просто как на кусок мяса, а как на мясо, которое уже попробовали, оценили и теперь делятся отзывом с друзьями. Когда я прохожу мимо ларька, они не просто улюлюкают. Они перешептываются и хохочут сдавленно, по-волчьи, поглядывая на меня. Один из них, тот, что поменьше ростом, в прошлый раз сделал отчётливый, непристойный жест рукой, показывая его своим дружкам. Они ржали, как кони.
На работе — то же самое. Зарина и другие девчонки смотрят на меня с новым, откровенным пренебрежением. Раньше это была просто зависть, которую они прикрывали шепотками. Теперь они даже не шепчутся. Они переглядываются, когда я прохожу, и одна из них, самая молодая, недавно громко, на весь зал, сказала: «Ну что, Анька как успехи? На вторую работу уже вышли?». Зарина фыркнула и отвернулась. Они всё знают. Они видели это. Или слышали. От своих мужей, братьев, сыновей. Я для них теперь не просто «одиночка с прицепом». Я — Опущенная. Общая. И они пользуются этим, чтобы окончательно растоптать.
Это сводит меня с ума. Эта неизвестность. Я постоянно ловлю себя на том, что вглядываюсь в лица прохожих, в глаза соседок, пытаясь понять: а этот знает? а эта видела? Каждый смешок за спиной — про меня. Каждый шёпот — обо мне.
И из-за этого я сжимаюсь вокруг мальчиков как бульдог.
Я провожаю Эдика в школу и встречаю его. Он уже взрослый, он смущается, просит не приходить. Но я не могу. Я должна видеть, с кем он говорит, кто на него смотрит. Я вижу, как он переглядывается с Лейлой украдкой, и во мне всё сжимается в комок. Я знаю, что её брат в той банде этого Алихана. Он точно всё знает. И я боюсь, что он что-то скажет Эдику. Сделает намёк.
Я запрещаю им гулять во дворе. Из окна нашей однушки виден кусок двора, и я постоянно стою у подоконника, высматриваю, не подходят ли к подъезду те трое. проверяю их телефоны. Читаю каждое сообщение. Ищу намёки, картинки, что угодно. Я рыщу по их соцсетям. Это единственное, что я могу контролировать. Их. Их безопасность. Их неведение. Иногда ночью я просыпаюсь от собственного стона. Мне кажется, что под окном слышны их
Занятия в институте