прикосновений. Соски, тёмные и налитые, затвердели от прохлады в комнате. К ним так и тянулась рука. Его рука. Рука любого, кто заплатит.
Взгляд пополз ниже. Гладко выбритый лобок, кожа раздражённая, красная от частого бритья и трения. Швы от тех самых дешёвых трусиков отпечатались на коже, как клеймо.
Раздвинула ноги перед зеркалом.
Моя пизда. Распухшая, тёмная, с растянутыми, влажными складками. Она уже не смыкалась, как раньше. После толстых членов Алихана и Рустама она осталась приоткрытой, будто в немом вопросе или в ожидании следующего.
Провела пальцем. Было больно. И влажно. Тело, предательская тварь, уже готовилось к вечернему «занятию».
Перевернулась, облокотившись о раковину, посмотрела через плечо на своё отражение.
Сфинктер. Розовое, поджарое колечко, окружённое лёгким синяком. Его любимое место. «Чище, чем во рту у порядочной женщины», — хрипел он, входя без предупреждения. Оно тоже было растянуто, припухло. Готово.
«Эх, Ань, — подумала я, глядя на своё измождённое лицо в зеркале. — Сидела бы на попе ровно. Не мой человек. А теперь… где ты?»
Где та Анна, что мечтала о страсти и ресторанах? Превратилась в это. В разъёбанную, готовую к использованию дырку. В товар.
Из гостиной донёсся стук в дверь. Условный. Я накинула халат, не стирая с себя его взгляд. Не моя вина. Рука уже тянулась к замку, пальцы сами собой выстроились в привычную комбинацию — два оборота ключа, щелчок. Но щелчка не последовало. Что-то внутри резко сжалось. Ледяной ком встал в горле. Я отвела руку, будто от раскалённой ручки. Стук повторился. Терпеливый, уверенный. Он знал, что я дома.
«Не открою, — пронеслось в голове чётко и ясно. — С меня хватит».
Мальчики у Игоря. Я смогла выговорить это по телефону, голосом уставшей от ночной смены работницы. Он поверил. Там, у него, пахнет чистыми полами и едой из духовки. Не так, как здесь.
«Не хочу. Не буду больше. Не буду их подстилкой. Не буду смотреть, как их жирные рожи корчатся у меня между ног. Не буду терпеть, как их толстые члены рвут меня внутри. С меня хватит этой вонючей спермы, этих синяков на бёдрах, этих похабных шуток. Хватит быть дойной коровой. Безотказной давалкой».
Стук стал громче. Нетерпеливее. —Анна, открывай! Я знаю, что ты там!
Я прислонилась лбом к холодной двери. Дерево было шершавым. Внутри всё дрожало. Но решение было твёрдым. Нет.
И тут волна тошноты подкатила к горлу внезапно и неумолимо. Я едва успела отпрянуть от двери и броситься в сторону уборной. Рухнула на колени перед унитазом, и всё, что было внутри, вырвалось наружу — жёлчная, горькая пустота.
Я тряслась, обнимая холодную фаянсовую чашу, слюна тянулась с губ нитями. Сердце бешено колотилось.
И тут меня осенило. Ледяной ужас, по сравнению с которым страх перед Алиханом показался детской шалостью.
Нет. Неужели...
Месячные. Когда они были в последний раз? Дни слились в одно грязное пятно, но... их не было. Долго не было.
Ещё одна волна тошноты, уже скрутила желудок. Я сглотнула комок во рту, пытаясь дышать.
Беременность. От кого? От Алихана? От Рустама? От того пьяного дружка месяц назад? Это не имело значения. Это был приговор.
Дверь в квартиру содрогнулась от мощного удара. —Анна! Открывай, блядь! Или я сейчас дверь с петель сорву! — рёв Алихана был полон злобы.
Я сидела на холодном кафеле, вся в поту, с трясущимися руками и леденящим душу знанием. Пуля срикошетила и попала прямо в меня. Побег? Новая жизнь? Другая школа? Всё это рассыпалось в прах. Теперь я была прикована к нему намертво. Его вещь. Его инкубатор. Его собственность — теперь уже по всем, даже самым диким, понятиям.
Седьмая