почти подошли к нашему подъезду, когда он вдруг остановился и тихо, без эмоций сказал:
— Они еще и телефон мой подрезали. Пока я с ними... разбирался.
Это стало последней каплей. Телефон. Дорогущий смартфон, который я полгода откладывала из своих жалких зарплат, воровала из продуктовой корзины, чтобы купить ему на день рождения. Телефон, который был символом хоть какого-то нормального детства.
— КАК?! — закричала я так, что он вздрогнул. — Как они могли его подрезать?! Ты его вообще из рук выпускал? Я тебе говорила — будь внимательнее! Не давай никому! Тебе что, лишь бы подраться было, а на остальное плевать?!
Я понимала что я права и не могла остановиться. Весь мой страх за него, за наше шаткое положение, выливался в ярость.
— Иди домой! — рявкнула я, отпуская его руку. — Марш! И чтоб я тебя до вечера не видела и не слышала! Разбираться буду я.
Он посмотрел на меня странным взглядом — в нем было и облегчение, и какая-то детская обида, — развернулся и побрел в подъезд.
А я осталась стоять на холодном ветру. Слезы злости и бессилия выступили на глазах. Телефон. Это был конкретный, осязаемый ущерб. То, за что можно зацепиться.
Я судорожно достала свой телефон и начала названивать на номер Эдика. Глухие гудки. Значит sim-карта не извлечена.
«Один из них ответит, — лихорадочно думала я. — Наверняка же будут хвастаться. Или пытаться его продать. Ответь, сволочь, ответь...»
Гудки прервались. В трубке воцарилась тишина, а затем раздался наглый, молодой голос с характерным местным акцентом:
— Алё! Кого черта достаёшь, тёлка? Телефон твой уже наш. Чё надо-то?
Сердце ёкнуло где-то в горле. Но это был не страх. Это была ярость. Чистая, концентрированная, выжигающая весь стыд и всю усталость.
— Это ты мне сейчас «тёлка» сказал? — мой голос стал низким и опасным, каким не был уже много месяцев. — У тебя мать есть, сопляк? Или ты из тех, кто только из-за забора на женщин гавкать умеет?
В трубке на секунду повисло молчание. Видимо, мой тон его озадачил.
— Телефон моего сына. — продолжала я, не давая ему опомниться. — Вы вообще понимаете, что это воровство? И что за это не по головке погладят?
Послышался смех, уже не такой уверенный.
— Ой, испугали! Ты чё, мент чтоли? Или просто базаришь?
— Я мать,, — прошипела я. — И я сейчас приеду и вышибу из тебя всё дерьмо, которым у тебя башка набита. Или ты сам принесешь телефон туда, куда я скажу. Мне плевать, кто ты там.
Опять пауза. Я почти физически чувствовала, как он по ту сторону линии переваривает мои слова.
— Ладно... не кипятись, — уже без прежней наглости пробормотал он. — Можешь забрать. Но за денеги вернём, мы так то сами за него отдали.
— Какие, на хуй, деньги! — взвизгнула я. — Вы скупщики краденого ! Где встречаемся? Быстро!
— Сквер у ДК. Через час. Только одна приходи. Увидим, что с тобой не одни — и телефон в мусорку отправится.
— Жди, — бросила я и бросила трубку.
Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Сквер у ДК. Убогое, заброшенное место, где тусит местная шпана. Идти туда одной — чистое безумие но я всегда могла поставить на место кого угодна (так думала я ).
Пришла в сквер у ДК
Заброшенный, с разбитыми скамейками и голыми, мокрыми от дождя деревьями. У центрального входа, под козырьком, курили трое. Та самая местная шпана. Лет шестнадцати-восемнадцати, в спортивных костюмах и пуховиках. Лица наглые, с едва пробивающимися усиками. Глаза пустые, привыкшие к безнаказанности.
Правила юриста