Что они скажут, если узнают? Что их невинная дочь сама залезла в это устройство? Что её тугая девственная щелка теперь — это зияющая пропасть, жадно принимавшая огромные конские члены? Что её матка до сих пор хранит тепло их спермы?
От этих мыслей её половые губки снова разошлись, и она еле сдержалась, чтобы не сунуть руку под юбку и не потрогать эту мокрую, пульсирующую дыру.
Она отодвинула тарелку. Аппетит исчез. Блины показались приторно-сладкими, напоминая запах той самой конской спермы. Марина нервно поглядывала на родителей, ожидая, что вот-вот кто-то из них скажет: «Я знаю. Я видел».
К счастью, остальная часть завтрака прошла в относительно спокойном русле. Родители больше не задавали каверзных вопросов, а после разошлись по своим делам. Когда Марина осталась одна, она рухнула на стол, закрыв лицо руками. Тело её дрожало – от страха, от стыда, от этого ненавистного, предательского возбуждения.
***
Прошло ещё четыре дня, и Марина наконец-то почувствовала, как её тело начинает приходить в себя. Она старалась держаться в своей комнате, выходя только по необходимости, чтобы не привлекать внимания родителей.
Иногда, надев лёгкое платье, она ускользала в поле за фермой, подальше от любопытных глаз. Там, среди высокой травы, она могла просто посидеть, подставляя лицо ветру, и проверить, как заживает её бедная, истерзанная киска.
К пятому дню боль почти ушла. Она даже осмелилась спать в трусиках. И стоя перед зеркалом, Марина разглядывала своё отражение.
Лёгкое платье, которое она надела, чтобы скрыть всё ещё слегка припухшую промежность, мягко облегало её упругую попку, подчёркивая округлые изгибы бёдер. Она повернулась боком, любуясь, как ткань обтягивает её ягодицы, делая их ещё более аппетитными. Но мысли тут же вернулись к той зияющей дыре, что ещё недавно пугала её в зеркале.
Она осторожно приподняла подол, проверяя: малые половые губки, всё ещё немного растянутые и мясистые, слегка выступали из-под хлопковых трусиков, но уже не так сильно, как раньше.
— Почти зажило, — шепнула она себе, чувствуя, как сердце радостно стучит от облегчения. Но в глубине души теплилась другая мысль, похотливая и стыдная: её тело, несмотря на боль, скучало по тому грубому растяжению, по ощущению, как её пизда хлюпает, принимая в себя её кулачок.
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Нет, нет, нет, я не такая», — твердила она себе, но её киска, намокая, словно смеялась над этими словами. Влагалище слегка пульсировало, а губки, тёршиеся о ткань трусиков, посылали лёгкие волны покалывания по всему телу. Марина сжала бёдра, пытаясь подавить это чувство, но от этого движения её попка только сильнее выделилась в зеркале, круглая и соблазнительная, словно умоляющая о том, чтобы её сжали, шлёпнули, раздвинули.
— Марина! Спускайся, надо поговорить! — голос отца нарушил тишину, и она вздрогнула, выронив подол платья. Она быстро оправила одежду и поспешила вниз, стараясь двигаться плавно, чтобы не растревожить промежность.
Отец стоял в гостиной, одетый в рабочую рубашку и потёртые джинсы, от которых пахло сеном и лошадиным потом. Его взгляд, казавшийся суровым, скользнул по дочери, и Марина невольно сжалась, ощущая, как в ней поднимается страх. «Неужели он знает?» — промелькнула мысль, несмотря на то что она сама фантазировала: а что, если бы родители заметили? Что, если бы отец случайно увидел её растянутую дыру и... Нет, но между ног каждый раз становилось мокро.
— Сегодня приезжает клиент, хочет посмотреть на нашего жеребца, — сказал отец, потирая подбородок. — Надень что-нибудь попроще, джинсы там, рубашку. Пойдёшь с нами, поводить лошадь. Просто пешая прогулка, ничего сложного.
Марина с облегчением кивнула, стараясь не выдать паники. Но джинсы? Обтягивающие, тугие джинсы
ОТПУСК ДЛЯ ПРОКУРОРА