были сильно растянуты, теперь плотно сомкнулись, скрывая вход во влагалище.
Если бы не боль и не эти лепестки между ног — багровые, похожие на раздавленные гроздья винограда, измятые, бесформенные и отвратительно влажные, Марина могла бы убедить себя, что всё случившееся — просто кошмарный сон. Но стоило ей чуть развести колени, как облегчение сменилось страхом.
Половые губы разошлись с влажным звуком, обнажив тёмную растянутую пропасть. Эти проклятые жеребцы хорошо постарались: её дыра, растянутая до неузнаваемости, была похожа на бездонную пещеру, а не на ту тугую, стыдливо прятавшуюся щелку, которую она так тщательно берегла, представляя свою первую ночь с парнем и даже стесняясь гинеколога.
Марина сжала бёдра изо всех сил, пытаясь скрыть этот позор, но от одной мысли о том, что её девичья киска уже никогда не станет прежней, к горлу подкатил ком, а в глазах выступили слёзы бессилия.
В зеркале отразились её глаза — широко раскрытые, полные страха и стыда. Перед ней словно наяву промелькнула вчерашняя ночь, наполненная хлюпающими звуками, грубыми, резкими толчками и обжигающей спермой, которая заливала её изнутри.
Марина ощущала, как её тело всё ещё хранит тепло огромных членов, а матка, вывернутая наизнанку, извивается похотью внутри. Она с трудом сглотнула комок в горле, стараясь прогнать воспоминания, но её тело предательски реагировало: между ног начало щекотать и покалывать, а киска, несмотря на боль, медленно намокала, будто умоляла о продолжение и новом растягивании.
«Может быть, ещё есть шанс?» — мелькнула слабая, отчаянная надежда. Она вспомнила уроки биологии: ткани могут восстанавливаться, если дать им полный покой. «Никаких резких движений, никакого бега, никакого раздвигания ног», — твердила она себе, как мантру, глядя на своё изуродованное отражение. «Никто не должен узнать. Никогда».
Синяк на животе, ещё вчера багрово-фиолетовый, теперь пожелтел, но всё ещё напоминал о той ночи. «Длинная футболка! — осенило её. — Мама всегда ворчала, что я ношу короткие майки, выставляя пупок напоказ».
***
День тянулся мучительно долго. Марина заперлась в своей комнате, стараясь двигаться как можно меньше, чтобы не тревожить ноющую, содрогающуюся промежность. Она листала книгу, но слова расплывались перед глазами, а мысли то и дело возвращались к событиям прошлой ночи: к грубым толчкам, разрывающим её изнутри, к липкой сперме, заливающей её матку, к тому, как её киска чавкала, принимая всё, что в неё вливали.
Пальцы невольно сжали край книги, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым. «Прекрати, прекрати!» — шипела она сама себе, но её пизда предательски намокала всё сильнее, и это пугало её больше всего. Её опухшие малые губы и зияющая дыра жаждали повторения.
К вечеру дом наполнился звуками: скрипнула входная дверь, послышались тяжёлые шаги деда. Марина замерла, её сердце подпрыгнуло.
— Марина! Внученька, ты дома?
— Да, дедуля, я у себя, — ответила она, стараясь говорить спокойно, но её голос дрожал. Она вскочила с кровати, чтобы встретить его, но резкое движение отдалось такой болью внизу живота, что она чуть не упала. Схватившись за край кровати, она стиснула зубы, чтобы не застонать, и замерла, пытаясь справиться с волной тошноты.
Дед вошёл в комнату, и волна запаха алкоголя ударила ей в нос. Его глаза, мутные от выпивки, скользнули по ней, и девушка невольно сжалась, чувствуя себя голой под его взглядом. Ей показалось, что он видит сквозь футболку синяк, видит её влажные свисающие губы.
— Привет, как день прошёл? Ничего такого, от чего твоя бабка мне уши прожужжит? — спросил он, пьяно ухмыляясь, но в его голосе была какая-то странная нотка, от которой по спине Марины пробежали ледяные мурашки, а между ног резко дернуло.
Страстное желание