из неё целыми днями. Как её тело предательски мокнет от одного воспоминания о грубых толчках.
— О, всё как обычно, — пробормотала она, уставившись в тарелку. — Почитала немного книг, послушала музыку... — Она сжала бёдра, пытаясь подавить это предательское возбуждение, но почувствовала, как влажные стенки её влагалища сомкнулись с влажным, почти слышным хлопком. От этого звука её пронзил стыд и новый прилив жара между ног.
Взгляд матери задержался на ней на мгновение дольше, чем это было необходимо. Казалось, она почувствовала что-то неладное. Но прежде, чем она успела продолжить расспросы, отец прочистил горло и заговорил о планах на день.
Марина с облегчением вздохнула, радуясь возможности немного отвлечься. Она быстро наполнила свою тарелку и попыталась сосредоточиться на еде, надеясь, что родители не заметят в ней ничего необычного. Однако каждый глоток давался с трудом: её тело словно жило своей жизнью, промежность ныла, а внутри всё сжималось, умоляя о новом наполнении.
Девушка изо всех сил старалась поддерживать нормальную беседу с родителями, которые даже не подозревали, что в это время их дочь остро ощущала зияющую дыру у себя между ног — постоянное напоминание о том, что с ней произошло.
Она ощущала прохладный воздух комнаты, который забирался ей под юбку, проникая в приоткрытую пещеру, и влагу, сочащуюся из её влагалища и пропитывающую юбку изнутри. Трусиков на ней не было — раны на промежности ещё не позволяли носить ничего прилегающего к коже, и от этого её губы свободно свисали, болтаясь при каждом малейшем движении, напоминая о своей бесформенности.
Однако каждый раз, когда она ерзала на стуле, она ловила на себе взгляд матери. Марина чувствовала себя неуютно, словно её рассматривали под микроскопом. Сердце колотилось — вдруг мама заметит мокрое пятно на юбке? Вдруг она догадается, что их «невинная» дочь теперь ходит с растянутой пиздой, которая чавкает от малейшего воспоминания?
— Ах, — внезапно нарушил молчание отец, обращаясь к её матери, — ты не поверишь, что я нашёл сегодня утром в стойле. Эти чёртовы лошади...
Он усмехнулся, покачав головой.
— Они, кажется, слишком распоясались, — продолжил он, — они использовали то устройство, даже когда оно было не заряжено.
Марина сразу же поняла, о каком «устройстве» идёт речь, и старалась выглядеть невозмутимой, слушая разговоры родителей. Но внутри её захлестывала волна страха. Что, если отец догадается, кто был в том устройстве? Её дыра сжалась от ужаса, будто почувствовав угрозу, и в то же время выдала новую порцию слизи, стекающую по бёдрам.
— Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы навести порядок, — продолжил её отец. — Пришлось дважды всё вычищать, они словно специально хотели заполнить каждый уголок, никогда столько не видел. Интересно, что на них такого нашло?
Мать, нахмурившись, произнесла:
— Похоже, пришло время кастрации.
Это слово повисло в воздухе, словно тяжкий груз.
У Марины кровь застыла в жилах. Кастрация... Это слово эхом отозвалось в её сознании, сопровождаемое образами боли и страданий. Она не смогла сдержать дрожь, пробежавшую от позвоночника до её истерзанной щели.
Её обвисшие губы, словно живые, сжались в страхе, будто сами почувствовали холод лезвия, готового отсечь их, сделав её дыру бесформенной и бесполезной, лишив возможности греховного наслаждения. Изношенные стенки её влагалища также последовали этому страху.
— Мариночка, с тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросила мать. — Ты словно призрака увидела.
Марина попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались.
— Да, да, я в порядке... — Она с трудом сглотнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Её взгляд метнулся от отца к матери. Каждый кусочек блинчика на тарелке казался ей тяжелее свинца. В её животе всё переворачивалось от
В парке.