он поднялся и, шатаясь, подполз к ногам королевы, чтобы поцеловать край её платья и поблагодарить за великую честь.
Катарина Строгая смотрела на него с лёгким, едва уловимым интересом.
— Теперь, паж, ты по-настоящему мой, — тихо сказала она так, что слышал только он. — И помни этот урок. Целуй туфельку!
С этого дня соперничество фрейлин утихло. Но Эрик понял главное: его испытания только начинаются. И высшей наградой в них будет не милость, а новые прикосновения королевской розги.
***
Слух о том, что королева лично наказала пажа Эрика, а затем удостоила его неслыханной милости, мгновенно облетел весь замок. Для пажей и оруженосцев Эрик стал живой легендой. Они смотрели на него с благоговейным ужасом и жгучей завистью. Получить розги от самой королевы — это была высшая честь, о которой они могли только мечтать. Но быть удостоенным прикосновения к её туфельке... это было выше любого рыцарского ордена.
Эрик преобразился. В его глазах горел огонь фанатичной преданности. Каждое утро, выполняя свою обязанность «подставки для ног», он уже не просто механически подставлял спину. Нет, он мысленно благословлял тот миг, когда стопа королевы касалась его лопаток. Он чувствовал её вес не как тяжесть, а как величайшую милость. И теперь, после того как королева обувалась, Эрик не просто отползал в сторону. Он задерживался на мгновение, ища взглядом на пыльном каменном полу едва заметный отпечаток её башмачка, и, если удавалось, украдкой прикасался к нему губами.
Сначала это были тайные, робкие поцелуи. Но страсть и обожание ослепляли его. Однажды, увлёкшись, он не заметил, как за этим занятием его застала главная фрейлина Амалия. Она не сказала ни слова, лишь подняла бровь и удалилась. Эрик замер в ужасе, ожидая суровой кары за такую дерзость. Однако кары не последовало. Вместо этого на следующий день, после утреннего ритуала, королева, глядя куда-то поверх его головы, произнесла спокойным, ровным голосом:
— Говорят, ты целуешь мои следы на полу, паж. Это правда?
Эрик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он повалился ниц, прижимаясь лбом к холодному камню.
— Виноват, ваше величество! Я не смог сдержать своего... обожания. Простите мою дерзость!
В зале повисла напряжённая тишина. Ульрика и Ута переглянулись, ожидая гнева повелительницы. Но гнева не последовало. Вместо него раздался лёгкий, серебристый смех.
— Какой забавный мальчик, — проговорила Катарина. — Подойди ко мне.
Дрожа от страха и восторга, Эрик подполз на коленях к трону.
— Подними голову.
Он послушался. Королева смотрела на него с лёгким, насмешливым любопытством, каким смотрят на преданного щенка.
— Если уж твои губы так жаждут прикоснуться к тому, к чему ступала моя нога, то, быть может, им стоит дать нечто большее, чем пыль с пола.
Сердце Эрика готово было выпрыгнуть из груди. Он не верил своим ушам. Королева медленно, с царственной грацией, сняла с ноги изящный шелковый башмачок и протянула босую ногу, касаясь пальцами его подбородка.
— Целуй, — повелела она просто, как будто приказывала подать кубок.
В этот миг для Эрика перестало существовать всё: и зал, и затаившая дыхание свита, и даже боль от недавней порки. Весь мир сузился до одной-единственной точки — до божественной стопы королевы. Она была безупречна: с высоким подъёмом, изящными пальцами и кожей, напоминающей тончайший мрамор. Он склонился, и его губы с трепетом, полным благоговейного ужаса и счастья, прикоснулись к её ноге. Это было не страстное прикосновение влюблённого, а почти религиозное поклонение. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём была вся безграничная преданность его юной души.
Катарина почувствовала этот трепет. Ей, привыкшей к лести и подобострастию, эта искренняя, животворящая преданность была приятна. Она позволила ему задержаться
?ДВА ПЕНСА? (Часть V)