Я покачал головой и снова уткнулся в стекло. Но спрятаться было некуда. Они были здесь. Их запах, их смех, их тела, которые я теперь знал наизусть. Каждый шрам, каждую родинку. Мы ехали на юг. Делать какую-то работу. А потом, может, и в столицу и всё таки уже понимал — какая разница, куда ехать? согласился сам до конца не понимая, на что. Соглашался не на работу, не на бригаду — а на них. А думал почему-то о девчонках. О том, каково им, девушкам, в этом мире мужиков. Все эти ухмылки, пристальные взгляды, тяжёлые лапы на талии в тёмном подъезде. Я теперь понимал это иначе.
Слава разлил чай по алюминиевым кружкам. Грязна́я вода с ржавым налётом.
— Ну что, Мить, как на курорте? Небось, лучше, чем с мамкой на кухне сидеть?
Он подмигнул Лёхе. Тот хрипло хмыкнул, разминая свои здоровенные кулаки.
— А у меня дочь, — вдруг ни с того ни с сего начал Лёха, уставившись в свою кружку. — Годовалая. Жена фотки шлёт. Сопливая, крикливая. А смотрю я на неё и думаю… Вырастет. Пойдёт по подъездам шляться. А там такие же пацаны, как мы.
— А наши хоть не сопли жуют, — вступил Слава, хмуро щурясь. — Моя, старшая, уже вовсю красится. Я ей в прошлый раз так и сказал: «Нарисуешь себе эту рожу — в первой же подворотне тебя так отымеют, что я потом по моргам опознавать буду. И небось ещё кончать будешь просить, шлюха». Она, конечно, в слёзы. Бабы они все такие — снаружи недотроги, а внутри мечтают, чтобы их по-грязному взяли и использовали.
Они помолчали. Поезд стучал, качался. Я чувствовал, куда они клонят.
— А ты, Мить, — Слава повернулся ко мне, его глаза сузились в щёлочки. — Ты у нас как девица на выданье. Сбежал от злой мамаши, прибился к добрым молодцам. Лёха фыркнул, чай расплескался.
— Точно. Рыжий, кожица тонкая… Глаза как у испуганной телки. Ещё и услужливый очень. Прямо мечта, а не пацан.
Меня будто обдали кипятком. Хотелось провалиться, исчезнуть.
— Я не… — начал я, но голос сломался.
— Что «не»? — Слава наклонился ближе. От него пахло табаком и перегаром.
— Вчера в душе не ты стоял на коленях? Не для меня старался? А? Как любая шалава, которая за пачку сигарет готова на всё.
— Только наши шалавы хоть детей рожают, — философски заметил Лёха. — А этот… этот просто шлюха по призванию. Ему, похоже, сам бог велел под мужиков прогибаться. Удобный ты, Мить. Очень удобный.
Они смеялись. Их смех резал по живому. А самое поганое было то, что в их словах была своя правда. Я был удобным. Молчал. Терпел. И где-то в самом тёмном углу души это даже льстило. Быть нужным. Быть «лучше бабы», как они говорили. Понимать их с полуслова, с полувзгляда. Я посмотрел в тёмное окно. Там мелькало моё бледное отражение. Искажённое, размытое. И правда — не мужик. Но уже и не пацан. Какое-то промежуточное существо. «Транзит». Название хостела оказалось пророческим.
— Ничего, — Слава хлопнул меня по плечу, и я вздрогнул. — Привыкнешь
— А это не измена? — спросил я, и голос мой прозвучал глупо и жалко даже в моих ушах.
— Вы же со мной… своим женам изменяете?-
В купе на секунду повисла тишина, которую тут же разорвал хриплый хохот Славы.
— Ой, блядь, — вытер он слезу кулаком. — Слышал, Лёх? Он про измену! Ты ему, Мить, не жена. Ты даже не любовница-
Сладкий сон