пошевелиться. Мой собственный член, каменный и болезненный, требовал внимания. Я расстегнул ширинку и высвободил его. Он был намного меньше, изящнее, цивилизованнее того монстра. Но вид жены, с наслаждением обслуживающей этого уродца, заставлял кровь приливать к нему с новой силой. Я обхватил его ладонью и начал медленно водить, синхронизируя движения с ритмом её головы.
Она работала ртом с отчаянной, жадной энергией, словно пыталась высосать из него всю его примитивную, животную сущность. Слюна стекала по её подбородку, смешиваясь с его смазкой. Её пальцы под купальником двигались всё быстрее и быстрее. Она была на грани.
И Валерка был на грани. Его стоны стали прерывистыми, хриплыми. Он что-то крикнул — не слово, а просто выдох, полный дикого напряжения.
— Глотай, — прошептал я про себя, сжимая свой член и глядя на неё, завороженный. — Глотай всё, шлюха.
Как будто услышав меня, Лена глубже взяла его в рот, подавилась, но не отстранилась. Её тело выгнулось, ноги дернулись, и в тот же миг из щели в заборе с силой ударила густая, белая струя. Она брызнула ей в рот, на губы, на подбородок, заляпала шею и грудь. Лена сглотнула, потом ещё раз, её горло работало, а её собственная рука под купальником замерла, выжимая из себя тихий, сдавленный оргазм. Она вся затряслась, сидя на коленях перед этим истекающим семенем чудовищем.
Я тоже кончил, с тихим стоном, прислонившись лбом к горячей стене сарая. Сперма горячими каплями стекала по моим пальцам на пыльную землю.
Она сидела так ещё минуту, тяжело дыша, вся в белых, липких пятнах. Потом медленно, как лунатик, поднялась, взяла полотенце и, не глядя на торчащий из забора, теперь уже мягкий и влажный член, пошла к дому. Она не вытерлась. Она несла его сперму на себе, как тайный знак, как клеймо.
А я остался стоять в тени, с трясущимися коленями и пустотой внутри, понимая, что эта грязная, животная связь между нами троими теперь будет длиться вечно. И самое ужасное было в том, что мне это приносило какое-то извращенное, невыразимое наслаждение. Я был и тюремщиком, и узником этого порочного круга.
— -- События глазами Лены.
Жара въелась в кости, стала моим вторым, ленивым и постылым естеством. В городе я была другой — стыдливой, застёгнутой на все пуговицы, даже в спальне при Димке притворялась, что мне неприятен свет лампы, а не его взгляд на моё тело. А здесь, в этой душной деревне, где воздух был густ, как кисель, а запахи навоза и увядшей травы пропитывали кожу, что-то во мне начало шевелиться. Что-то низовое, спящее на дне, как придонная грязь.
Тот вечер начался как все. Дядька Николай, как водится, отключился после самогона. Тётя Марина, тяжело вздохнув, ушла, бросив нелепую отговорку про сено. Но я почуяла фальшь. И пошла за ней. Не из подозрительности, а повинуясь тому самому шевелению, смутному предчувствию, что за этой ложью кроется что-то важное, какое-то тёмное лекарство от моей тоски.
Я спряталась в кустах смородины, пахнущих пылью. И увидела. Увидела, как тётя Марина подошла к щели в заборе и свистнула. И как оттуда, из-за досок, послышался голос того дурачка, Валерки. Голос тупой и испуганный. А потом... потом я услышала слова, от которых кровь ударила в виски.
«Это волшебное отверстие. Оно лечит».
Меня будто обварили кипятком. Это было грязно, похабно, невероятно. Но самое чудовищное было во мне. Потому что моё тело, моё собственное, предательски отозвалось на эту грязь. Между ног стало тепло и влажно. Я сжала бёдра, пытаясь задавить этот стыдный позыв, но он лишь разгорался, как пожар в сухой траве.
Моя новая сестренка II. Расставание.