я увидела Его. Он начал медленно появляться из щели, будто слепое, бледное пресмыкающееся. Член. Я никогда не видела ничего подобного. Он был чудовищным, первобытным, не вписывающимся ни в какие представления о мужской плоти. Длинный, очень толстый, в руку толщиной, бледный, весь в синих, набухших жилах. Головка была крупной, тёмно-багровой, почти лиловой, с огромной, будто распухшей щелью мочеиспускательного канала. Он висел в воздухе, торжествующий и уродливый, символ самой пошлой, животной правды жизни.
И тётя Марина, эта полная, уставшая женщина, упала перед ним на колени. Её губы, грубые и жадные, обхватили эту грязную головку. Она сосала его, слышались хлюпающие, мокрые звуки, а её руки, сильные и короткопалые, яростно дрочили толстый ствол, покрытый тёмными пятнами и выступающими венами.
Во мне всё оборвалось. Стыд, отвращение, ужас — всё смешалось в один клубок. Но сильнее всего было жгучее, неконтролируемое возбуждение. Вид этой унизительной, животной случки возбуждал меня так, как не возбуждал никогда мой муж со своими нежными ласками. Моя рука сама, помимо воли, полезла под подол сарафана. Пальцы нашли клитор, твердый и набухший, будто спелая ягода. Я теребила его судорожно, быстро, глядя на то, как тётя Марина, захлебываясь, принимает в рот его сперму. Густая, белая жидкость брызнула ей на лицо. И в этот миг мое собственное тело выбросило из себя волну такого мощного, дикого оргазма, что я чуть не вскрикнула. Я сжала зубы, чтобы не выдать себя, и рука моя замерла, вся в липкой влаге.
Я сидела, дрожа, в кустах, не в силах пошевелиться. Я была опозорена самой собой. Но где-то глубоко, под пластом стыда, змеилось тёмное, сладкое чувство. Ожидание.
На следующее утро я решила пойти загорать. Я знала, куда иду. Я знала, что он там. Эта мысль, грязная и постыдная, заставляла кровь бежать быстрее. Я расстелила полотенце на огороде, прямо напротив той самой щели. Я притворилась спящей, но вся была — ожидание.
И он пришел. Я услышала шорох и тяжёлое дыхание. Потом увидела его — он стоял в тени, его член, уже наполовину возбужденный, болтался снаружи. Он был ещё страшнее и притягательнее при дневном свете. Длинный, жилистый, с той самой огромной, влажной и блестящей головкой. Он начал гладить себя, и я видела, как его пальцы, грубые и грязные, скользят по жилам, как он собирает каплю прозрачной смазки и размазывает её по всей длине.
Я перевернулась, давая ему себя рассмотреть. Я хотела, чтобы он смотрел. Я медленно водила рукой по животу, а потом засунула пальцы под купальник. Я была вся мокрая. Возбуждение затуманивало разум. И тогда он просунул его в щель. Он торчал на расстоянии вытянутой руки от меня, пульсирующий, требовательный.
Я не могла больше сопротивляться. Моя рука потянулась к нему сама. Кончики пальцев коснулись горячей, упругой плоти. Я почувствовала каждую жилку, каждую шероховатость. Это была самая отвратительная и самая возбуждающая вещь, которую я когда-либо трогала. Я обхватила его ладонью, мои пальцы не смыкались вокруг его толщины. Я стала водить рукой, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони.
Потом я наклонилась и коснулась его языком. Солоноватый, терпкий вкус его смазки ударил в мозг. Я облизала большую, темную головку, скользнула кончиком языка по отверстию на её макушке. За забором он застонал, и этот звук, дикий и нечленораздельный, заставил меня сжать бёдра от наслаждения.
Я взяла его в рот. Мне удалось обхватить губами только саму головку, она была такой огромной, что давила на нёбо, вызывая рвотный рефлекс. Но я продолжала, я сосала его, слушая его хрипы, чувствуя, как его бёдра бьются о забор. Моя вторая рука
Опыт на пляже