показал ей новую грань её собственной, пробуждающейся порочности.
Воздух в их номере был густым от невысказанных слов и тяжёлых взглядов. Ирина вернулась на третий день, сияющая, отдохнувшая, от неё пахло чужим одеколоном и сексом. Она бросила на дочь быстрый, оценивающий взгляд.
«Ну что, скучала?» — спросила она, снимая туфли. В её голосе не было и тени былого стыда, лишь лёгкая, порочная усталость.
Алина молчала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и вспоминала тёплые, липкие капли на своей коже и властный, низкий голос Вики. Она была уже не просто наблюдателем. Она стала участницей. И мать, казалось, чувствовала это на каком-то животном уровне.
Вечером, когда они обе лежали в постелях, Ирина заговорила в темноте.
—Алиш...Ты же ничего не скажешь папе? Да?
—Нет, — коротко ответила Алина.
—И...ты же понимаешь маму? — голос Ирины стал заискивающим, сладким. — Мне так тяжело... Ты видела, какой папа. Сухой, как сухарь. А женщине нужно... внимание. Ласка. Понимаешь?
Алина понимала. Слишком хорошо понимала. Её собственное тело, ещё помнящее прикосновения женщин и порочный восторг от игры с Василием отзывалось на эти слова смутным гулом.
— Я понимаю, — тихо сказала она.
Ирина перевернулась на бок, лицо её было тёмным пятном в сумраке.
—А ты...ты уже взрослая. Красивая. Мужики на тебя смотрят, я видела. Тот Сергей, например... Он тебе ничего?
Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
—Нет.Ничего.
— Зря, — с притворной лёгкостью сказала Ирина. — Мужик он хоть и простой, но... с хозяйством. Солидным. Ты бы видела, как он кончает... фонтан, я тебе скажу. А вкус... — она сделал паузу, давая словам просочиться в сознание дочери, —.. .вкус у малафьи особенный. Солёный, с горчинкой. Напоминает оливки. Попробовать — не испортиться.
Алина ахнула в темноте. Прямота матери была шокирующей и возбуждающей.
—Мама! Что ты...
— Что, что, — отрезала Ирина, и в её голосе зазвучали стальные нотки. — Мы обе уже не маленькие. И мы обе знаем, чего хотим. Ты думаешь, я не видела, как ты на балконе ручками своими шарилась в трусиках, когда у меня мужики были? Тебе понравилось. Признайся.
Алина молчала, прикусив губу. Признаться — значило окончательно перейти грань.
— Молчишь? Значит, да, — с удовлетворением констатировала Ирина. — Так вот, слушай сюда. Сидеть одной — последнее дело. Сходи в кафе, что у входа. Посиди. Мужиков там всегда полно. Познакомься. С одним. Или с двумя... Смотри сама. Скажи, что из соседнего города, одна, скучно. И пригласи их... или одного... в номер. Ну, или сама пойди к ним.
— Но я не... — начала Алина, но голос её дрогнул.
— Не будешь трахаться? И не надо, — быстро сказала Ирина. — Зачем тебе этот геморрой? Береги себя для мужа. А вот ротик... — она снова помолчала, и Алина почти физически ощутила её улыбку, —.. .ротик — это другое дело. Это искусство. И кайф особый. Чувствовать во рту этот живой, тёплый, пульсирующий хуй. Чувствовать, как он растёт, становится твёрже от твоего языка. Водишь кончиком по этой уздечке, под шляпкой... знаешь, где такая чувствительная плёночка... они с ума сходят. А потом... потом пробуешь на вкус. Первую каплю. Она прозрачная, скользкая. А потом... когда он начинает кончать... это как выиграть в лотерею. Тёплая, густая струя прямо в горло. Это власть, Алина. Власть над мужчиной.
Слова матери лились, как яд, разъедая последние остатки стыда. Они будили в Алине то, что уже проснулось — любопытство, похоть, жажду власти.
— А если... если я не смогу? — прошептала она.
— Сможешь, — твёрдо сказала Ирина. — Ты моя дочь. У тебя это в крови. И помни, —
Бритые лобочки