Разговор завязался сам собой.Он представился Виктором Петровичем, рассказал, что приехал подлечить спину, что скучает по жене. Обычная история. Но Алина почти не слышала слов. Она следила за движением его губ, представляла, как они... И всё её существо было сосредоточено на том, что скрывалось в его штанах.
Она шла за ним, как кролик, загипнотизированный удавом. Он говорил о жизни, о работе, а она кивала, её влажное от возбуждения бельё натирало всё сильнее. Он предложил пройти к старой беседке, что пряталась в густых зарослях сирени. Алина, уже не мыслящая здраво, согласилась.
В беседке, в прохладной тени, пахло старой древесиной и пылью. И вдруг он резко, но без грубости, обнял её. Его руки были большими, тёплыми. Алина замерла, вся превратившись в один большой нерв.
— Девочка моя... — прошептал он, и его голос стал низким, хриплым. — Ты такая... вся из себя натянутая, как струна. Я с первого взгляда... Дай мне. Дай мне полизать тебя. Твою молоденькую, наверное, розовую писюльку. Я умоляю.
Слова были грубыми, но произнесёнными с такой искренней, почти отчаянной мольбой, что у Алины перехватило дыхание. Она сама этого хотела. Со времён Вики и Оли её тело тосковало именно по этому — по ласкающему, умелому языку.
Виктор Петрович усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень смущения.
—Детка, с моим-то хозяйством надо осторожнее. Залупа... она у меня большая. Очень. И крайняя плоть коротковата. Если её откроешь, то закрыть обратно, пока хуй не спадёт, почти невозможно. Болячка такая.
Его откровенность лишь подстегнуло её любопытство. Она кивнула.
—Я осторожно.
Он помог ей усесться на широкие, шершавые перила беседки. Платье задралось, обнажив длинные, стройные ноги и те самые чёрные, впивающиеся трусики. Виктор Петрович опустился перед ней на колени, как перед алтарём. Его большие руки легли на её бёдра, пальцы впились в кожу. Он прильнул лицом к её промежности.
Сначала он просто целовал и покусывал кожу над резинкой трусиков, заставляя её вздрагивать. Потом его язык, широкий и шершавый, принялся водить по кружеву, собирая её влагу, пробивающуюся сквозь ткань. Алина закинула голову и застонала. Ощущения были не такими, как у женщин. Его язык был сильнее, настойчивее, более животным.
— Сними... сними их, прошу, — простонал он.
Алина, дрожащими руками, стянула проклятые и такие желанные трусики. Её половые губы, раздвинутые и покрасневшие от трения, предстали перед ним. Клитор, крупный и тёмно-розовый, пульсировал.
Вид её обнажённой, юной плоти, казалось, свел его с ума. Он с рычанием впился в неё ртом. Его язык не ласкал, а скорее завоёвывал. Он раздвинул её большие губы и принялся яростно вылизывать её влагалище, от самого входного отверстия до клитора. Он водил им по кругу, сосредотачивался на маленьком бугорке, зажимал его между губ и посасывал, покусывал. Его щетина колола нежную кожу её внутренней поверхности бёдер, но боль лишь подстёгивала наслаждение.
Алина металась на перилах, её пальцы вцепились в его волосы. Она была на грани, но мысль о его «больной залупе» не давала ей полностью отпустить себя.
— Теперь... ты... — простонала она, сползая с перил.
Они поменялись местами. Теперь он сидел, а она быстро натянув трусики, стояла перед ним на коленях. Его штаны были расстёгнуты, и взору Алины предстало то, о чём она лишь догадывалась. Его член был огромен. Не просто длинным, а монументально толстым, как рукоять лома, с толстой, тёмной, покрытой прожилками кожей. Головка была полностью скрыта крайней плотью, образующей
Жена коллеги