половицы мог стать сигналом к отступлению. Но это только разжигало огонь: тела Алекса и Элизабет стали чутче, как струны, натянутые до предела, отзывчивые на малейшее касание, на взгляд, полный невысказанного голода. По утрам она уходила на работу в своем строгом костюме — юбка-карандаш, облегающая бедра как вторая кожа, блузка с пуговицами, натянутыми на полных грудях, — но под этим фасадом ее тело помнило его: синяки на внутренней стороне бедер от его пальцев, легкая пульсация в киске от вчерашнего минета в гараже, когда Ричард чинил лампочку в соседней комнате. Вечера тянулись в рутине — ужин за столом, где ее нога скользила по его икре под скатертью, пальцы ног касались лодыжки, посылая мурашки вверх по ноге, — но как только Ричард уходил в гараж или засыпал в кресле с газетой, они набрасывались друг на друга: в коридоре у зеркала, где он прижимал ее лицом к стеклу, член входил сзади, ее груди расплющивались о холодную поверхность, соски терлись о свое отражение, пока она стонала тихо, губы приоткрыты, дыхание запотевало стекло; или на лестнице, где она сидела на ступеньке, ноги раздвинуты, его голова между бедер, язык лизал клитор медленно, кругами, пальцы внутри, изгибаясь, касаясь стенки, ее руки в его волосах, тело выгнуто, попка сжимается от напряжения.
Но к концу недели напряжение достигло пика — Алекс чувствовал, как амулет на груди теплеет все сильнее, пульсируя в такт его сердцебиению, словно намекая, что пора перейти грань, сделать их связь не тайной, а нормой. Ужин в пятницу был обычным — стейк с овощами, аромат специй висел в воздухе кухни, смешанный с запахом дождя за окном, — но разговор зашел о семье, о том, как время летит, как дети вырастают. Ричард сидел во главе стола, в своей клетчатой рубашке, вилка в руке, глаза теплые, но далекие, как всегда. Элизабет напротив, в легком свитере, облегающем груди, соски проступали сквозь тонкую шерсть от сквозняка, ее нога под столом касалась ноги Алекса — легонько, но достаточно, чтобы он почувствовал тепло ее кожи сквозь ткань носка. "Семья — это основа, сынок, " — сказал Ричард, отрезая кусок мяса, жуя задумчиво. "Ты уже взрослый... скоро сам создашь свою. Но помни: мы всегда здесь."
Алекс кивнул, но его пальцы под столом сжали ее колено — сильно, пальцы впились в мышцу бедра, посылая дрожь вверх, к ее киске, где она сжала бедра инстинктивно, чувствуя влагу, пропитывающую трусики. Амулет болтался на цепочке под рубашкой, теплый, как уголь, и он вытащил его "невзначай", вертя в пальцах, чтобы поймать свет лампы — руны блеснули, синий камень вспыхнул, переливаясь. "Помнишь, пап, я нашел эту штуку на чердаке? Дедову. Красивая, да?" Он повернул амулет обратной стороной, пальцы скользнули по гравировке, и слова слетели с языка легко, вибрируя в воздухе, как древний шепот: "Аштар'к велор... тириан суль... домина эрота..." Каждый слог отдавался эхом в комнате — тихо, но настойчиво, воздух сгустился на миг, как перед грозой.
Ричард моргнул, вилка замерла у рта, глаза на секунду расширились, но потом он кивнул, улыбаясь рассеянно, жуя дальше. "Красивая штука, сын. Антиквариат... твой дед любил такое. Надень, если нравится — к лицу тебе." Его голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое — пустота, как будто слова амулета стерли слой сомнений, оставив гладкую поверхность. Элизабет замерла напротив, ее грудь вздымалась чуть чаще, соски напряглись под свитером, бедра сжались под столом, нога прижалась к ноге Алекса сильнее — она почувствовала сдвиг, как волну, прошедшую через мужа, но ее
Эволюция. Часть вторая