тело отозвалось теплом, киской, пульсирующей от предвкушения.
Алекс усмехнулся про себя, амулет теплился на ладони, посылая импульсы уверенности по венам. Он начал прощупывать осторожно, голос casual, как будто о погоде: "Пап, а ты не ревнуешь, если мама и я... близки? Обнимаемся много, болтаем допоздна. Знаешь, как парни в моем возрасте — иногда нужно... выговориться." Слова повисли в воздухе, вилка Ричарда стукнула о тарелку, но он поднял глаза, улыбаясь шире, без тени подозрения. "Ревновать? Нет, сын. Это нормально. Мама — твоя опора, а ты — ее гордость. Близость... она делает семью крепче. Я рад за вас." Его тон был искренним, теплым, как всегда, но теперь в нем сквозила новая нотка — одобрение, глубокое, как корни.
Алекс кивнул, сердце стучало чаще, амулет пульсировал, подгоняя. Он наклонился ближе, голос понизился до шепота, но достаточно громко, чтобы слова проникли: "Мамина обязанность — заботиться о сыне полностью... включая все, что делает его счастливым. Сексуально... эмоционально. Ты гордишься этим, пап. Их любовь — норма, делает семью счастливой." Ричард замер на миг, глаза остекленели, но потом кивнул медленно, как будто слова осели в голове, перестраивая что-то внутри. "Конечно... она всегда заботилась. Полностью. Я горжусь... вами обоими." Алекс продолжил, теперь вслух, уверенно, вертя амулет: "Ты рад маминой беременности от сына... это семейная традиция. Сын любит мать интимно, защищает ее. Ты игнорируешь помехи — уходишь в гараж по сигналу, даешь privacy. Все для счастья семьи."
Слова слетели легко, руны амулета вспыхнули синим, и Ричард улыбнулся — широко, от души, откидываясь на стуле. "Да, сынок. Семейная традиция... красивая вещь. Я счастлив за вас. Если нужно... в гараж — зовите." Его глаза блестели — не подозрением, а радостью, как будто пазл сложился. Элизабет смотрела на мужа, ее груди вздымались под свитером, соски торчали отчетливее, бедра сжались, чувствуя влагу между ног — амулет коснулся и ее, усиливая подчинение, но теперь с облегчением, с ощущением свободы. Ужин закончился — Ричард встал, чмокнул ее в щеку сухо, как всегда, и ушел в гараж, насвистывая, оставив их наедине.
Как только дверь закрылась, Элизабет встала, подошла к Алексу, села на колени к нему на стул, лицом к лицу — ее попка прижалась к его бедрам, киска через трусики потерлась о выпуклость в брюках, груди уперлись в его торс, соски тёрлись о свитер. "Милый... ты сделал это. Теперь... открыто." Поцелуй был медленным, глубоким — губы мягкие, полные, ее язык скользнул в его рот, сплетаясь с его языком в влажном, ленивом танце, руки обхватили шею, пальцы запутались в волосах. Он сжал ее попку — ладони обхватили ягодицы полностью, пальцы впились в мышцы, массируя, чувствуя упругость, тепло сквозь ткань. "Да... мам... теперь ты моя... при всех." Член напрягся под ней, головка уперлась в ее клитор через одежду, и она качнулась — бедра крутнули, трусики намокли, соки пропитали ткань. Его руки спустились к груди — расстегнули свитер, открывая бюстгальтер, пальцы скользнули под чашку, сжимая полную плоть, большой палец крутил сосок, тянул, заставляя ее застонать в поцелуй, тело выгнулось.
Они встали, не раздеваясь — она оперлась на стол, попка выгнута, юбка задрана, трусики спущены к коленям. Алекс расстегнул брюки, член вырвался — твердый, венозный, головка фиолетовая от напряжения. Он провел им по ее попке — по ягодицам, вниз, по ложбинке, дразня анус, потом по губкам киски, размазывая влагу, головка скользнула внутрь — медленно, растягивая стенки, чувствуя, как она обхватывает его, горячая, пульсирующая. "О... сынок... так... входи... чувствуешь, как я теплая?" Толчки начались — глубокие, ритмичные, его
Вероника