мелькнула дрожь — не сопротивление, а что-то иное: предвкушение, как будто слова амулета разожгли в ней огонь, который она давно прятала.
Алекс повернулся, глядя на нее. Ее лицо было близко — идеальное, аристократическое, с румянцем на щеках, губы слегка приоткрыты. "Любые желания? Правда? Даже... ну, не такие материнские?" Сердце колотилось, как барабан, возбуждение нарастало, член стоял полувозбужденный, трусики натянулись.
"Правда, сынок. Я для тебя. Что бы ты ни захотел — я сделаю." Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое — приглашение, сладкое и опасное, как запретный плод. Ее глаза блестели, тело слегка подалось вперед, грудь колыхнулась.
Сердце Алекса заколотилось. Он экспериментировал осторожно, голос дрожал: "Тогда... обними меня. По-настоящему." Она обняла, ее руки скользнули по его талии, прижимая ближе, тело прильнуло — мягкие груди против его груди, бедра к бедрам. Тепло ее кожи сквозь ткань жгло, как огонь. "А теперь... можно потрогать тебя? За талию? Просто... так." Пальцы Алекса легли на ее узкую талию, скользнули ниже — к бедру, а потом к попке. Круглая, упругая, как спелый персик под йога-штанами. Он сжал, чувствуя эластичность мышц, и она не шелохнулась, только выдохнула тихо, прижимаясь ближе. "Все нормально?" — прошептал он, член напрягся полностью, головка уперлась в ткань шорт.
"Да, сынок. Я твоя. Делай, что хочешь. Трогай мамочку, как тебе нравится." Ее голос стал ниже, хриплым, бедра слегка качнулись, трущиеся о его ногу. Внутри нее огонь разгорался — амулет шептал в ее крови, заставляя тело отзываться на каждое касание.
Эскалация нарастала, воздух в кухне сгустился, пропитанный ароматом кофе и возбуждения. "Поцелуй в щеку?" — он наклонился, губы коснулись ее щеки, мягкой, как бархат, с легким привкусом соли от утреннего пота. Она повернула голову, и поцелуй соскользнул на уголок губ — теплый, влажный. "А в губы? Можно?" Губы встретились — мягкие, теплые, полные. Язык Алекса робко коснулся ее, и она ответила, податливо, ее язык сплелся с его, влажный и горячий, исследующий. Поцелуй длился секунды, но показался вечностью: вкусы смешались — кофе, мята от ее зубной пасты, соль от его кожи. Он отстранился, дыша тяжело, глаза затуманены. "Мам... я могу... твою грудь потрогать? Пожалуйста?"
Элизабет откинулась чуть, расстегивая топ одной рукой — медленно, соблазнительно, ткань распахнулась, обнажив тяжелые, упругие груди — полные, с розовыми сосками, уже твердыми от возбуждения, венки проступили под бледной кожей. "Конечно, милый. Трогай свою мамочку. Они твои." Руки Алекса легли на них — теплые, тяжелые, как спелые дыни, кожа бархатистая, соски твердые под пальцами. Он сжал, потянул соски, крутанул, и она застонала тихо, выгибаясь навстречу, бедра раздвинулись инстинктивно. "Боже... мам, это... ты уверена? Это же... мы..."
"Да, милый. Ты хозяин. Я сделаю все, что ты захочешь. Все. Трогай, сжимай... мамочка любит, когда ты так делаешь." Ее стоны были тихими, но полными — хриплыми, как из глубины горла, тело таяло под его руками. Амулет на его груди пылал, и Алекс почувствовал прилив мощи: это было реально. Его мама — строгая, гордая — подчиняется. И кайфует от этого.
Глава 4
Алекс не выдержал. Возбуждение накрыло его волной — член стоял колом в шортах, предэякулят пропитал ткань, тело горело от близости ее кожи. Поцелуй возобновился — жадный, с языками, сплетающимися в танце, его руки мяли ее груди, пальцы крутили соски, тянули, заставляя ее стонать в его рот. Элизабет таяла, как воск под пламенем: ее тело выгнулось, бедра потерлись о его, киска пульсировала от влаги, пропитывая йога-штаны. "Сынок... да... трогай маму... сильнее, " — прошептала она, ее руки скользнули по его груди,
Мой парень принудил меня к сексу