каждым движением Артема она странно смешивалась с чем-то другим – с мучительной волной тепла, расползающейся от самого низа живота по всему телу, с парализующей слабостью в мышцах. Его собственное дыхание под ладонью Артема стало глубоким, прерывистым, больше похожим на стон принятия, чем на крик протеста. Пальцы, впившиеся в диван, разжались.
– Прекрати, Артем! Слышишь?! Это же... это же... – Макс заикался, стоя в двух шагах, его руки бессильно висели вдоль тела. Но голос его был слабым, сдавленным. Его взгляд прилип к развернувшейся перед ним картине. Максим непроизвольно провел ладонью по своей промежности, ощущая под джинсами твердую, пульсирующую выпуклость. Он не мог отвести глаз от Артема, от того, как тот медленно, с хриплым стоном, начал двигать бедрами, погружаясь глубже. Каждый толчок заставлял Сергея вздрагивать и тихо постанывать под ладонью Артема – звук был влажным, прерывистым, почти женским.
Артем вдруг снял руку с его рта и прижал свои губы к шее Сергея – не поцелуй, а горячий, влажный укус, переходящий в иссушающий поцелуй вдоль линии ключицы. Сергей застонал, высоко и стыдно, когда губы Артема жгли кожу, а его собственное тело вдруг расслабилось под этим пытливым натиском. Мышцы живота дрожали, но уже не сопротивлялись; ноги, раздвинутые силой, теперь лишь слабо подрагивали при каждом толчке Артема внутрь. Прежняя боль превратилась в глухое, навязчивое давление, наполняющее его до самого горла, смешанное с парализующей волной жгучего, болезненного тепла, шедшей от самого центра вторжения.
Артем оторвался от шеи Сергея, его губы, блестящие от слюны, нашли мочку уха, затем скользнули вниз по щеке, оставляя мокрые, горячие следы на размазанной косметике. Он не целовал губы – он приник к уголку рта Сергея, к дрожащему изгибу, где смешались помада, соль и страх, и слизнул эту смесь языком, грубо и властно, прежде чем его рот захватил нижнюю губу целиком, сосал ее, прикусывая. Сергей издал глухой звук – ни протеста, ни согласия, просто звук потерянности. Его глаза закрылись, ресницы слиплись от слез; он лишь слабо повернул голову навстречу этому чудовищному поцелую, тело его под Артемом стало мягким, податливым, открытым для каждого движения внутри него.
— Видишь, Макс? — Артем вырвался из поцелуя, его дыхание срывалось. Он не сводил горящего взгляда с лица Сергея, с его полуоткрытого рта, с век, сомкнутых от изнеможения. — Видишь? Он уже... — Артем резко потянул Сергея к себе, выходя из него одним влажным движением. Сергей ахнул от внезапной пустоты внутри, тело его дернулось конвульсивно, словно лишившись опоры.
Руки Артема схватили Сергея под живот, переворачивая, ставя на четвереньки лицом к спинке дивана. Шелк платья съехал к пояснице, обнажая дрожащие ягодицы, влажные от пота. Сергей не сопротивлялся. Он уткнулся лбом в подушку дивана, спину выгнул дугой, бедра подались назад, будто инстинктивно ища заполнения. Артем пристроился за ним, его пальцы впились в бедра Сергея, держа их крепко, расставляя шире. Один толчок бедер — и он вошел снова, глубже, чем прежде, с хриплым стоном удовлетворения. Сергей вскрикнул, но крик обернулся долгим, прерывистым стоном. Боль была тупой, далекой, как потерявшееся эхо. На смену ей накатывали волны тепла, плывущие от самого таза в живот. Тело само начало двигаться навстречу толчкам Артема, ритмично, жадно.
Максим стоял, завороженный. Он видел, как спина Сергея выгибалась сильнее при каждом движении Артема, как пальцы скользили по ткани в поисках опоры. Видел его лицо, искаженное страстью: размазанную тушь, слипшиеся ресницы, полуоткрытый рот, из которого вырывались короткие, влажные стоны. Но главное — глаза. Остекленевшие, мокрые, они смотрели прямо на Максима. И в них не было ужаса.
Дочка маме говорит...