процесс Клавдия не помнит совершенно. Как мне в таких случаях хотелось загнуть ее прямо сейчас раком и еще разок прочистить ей задний проход вот так, чтобы после этого она точно три дня сходить по большому не смогла.
— Ну все, все, Евлампий, что ты разошелся? Совсем запарил, — часто задышала моя благоверная. — Пошли лучше ополоснемся, да пивка выпьем. — Пивка — это дело, — ответил я. Мы вышли в предбанник, набросили на разгоряченные тела простыни, а затем расслабленно плюхнулись на деревянное кресло. Попив под музыку из радиоприёмника пивка, Клавдия прилично окосела. Это можно было понять по ее не совсем правильной речи.
— Баня, конечно, класс.
— Ну я все домой, — сказала Клавдия.
— Как домой? А меня попарить, — возмутился Евлампий.
— Сейчас Полину пришлю, а она уж тебя отлупит Евлампий. Я уж ей накажу. Евлампий Тимофеевич офигел от слов жены.
— Клавдия, да ты чего, «Ебанулась совсем?». Она мне как-никак дочь родная, да уж и взрослая дочь, если ты этого не заметила.
— Ну и что? Ну да! Трусы-то надеюсь наденешь? Полина простынею обернется. Чего тут такого непристойного Евлампий?
— Евлампий. Вы же не трахаться, а париться с ней будете? Ну ладно, пусть идет, решил Евлампий.
Прошло минут пять...
— Пап, войти можно? — услышал Евлампий голос дочери Полины, из предбанника.
— Входи дочь.
— Как ты тут папа? — спросила Полина, уже войдя внутрь. Мама совсем без сил пришла. Запарил ты ее, говорит.
— Ты ее точно только парил или по полной программе. Здоровье ей, через письку поправлял. А запах тут какой! Полина бессовестная. Не стыдно тебе такое, про мать-то говорить? Ну а что тут такого? Она же тебе жена.
Дело-то житейское, или ты ее не трахаешь никогда? Так это неправда, я-то слышу, как мамка верещит каждую ночь, под тобой. Судя, по ее воплям, ты ее не только в письку своего дружка загоняешь. Полина! Прекрати, по заднице надаю. Я, может быть, и не против пап. А может быть, и в задницу, а? Так я и туда не против. Обычно Полина не позволяла себе такие вольности с отцом.
Мы с Клавдией, только наедине позволяли себе непристойности. Я как-то заметил, что ее возбуждают матерные слова, хотя сама она в этом никогда не признавалась. На людях тем более при дочери, мы никогда не выражались. Евлампий обернулся и окинул взглядом Полину. Ее темные волосы небрежно рассыпались, по накинутой на тело простыне. Под белым материалом простыни угадывалась крупно, налитая грудь.
Внизу были видны лишь ее колени, да загорелые икры. Полине было двадцать два. Как говорят, женщина в самом соку, но разведена. Быстро сбегала замуж, но что-то у них там не сложилось.
— Маму-то я попарил, ты говоришь, неплохо, — протянул Евлампий.
— Попаришь теперь ты меня? — Да без проблем, — ответила Полина. Ложись. Евлампий залез на полку, лег на живот, и Полина начала хлестать отца березовым веником.
— Сильнее лупи, сильнее! — командовал Евлампий сверху. Дочка старалась во всю и пот градом лил, по ее милому лицу, намочив в конец сбившиеся волосы.
— Может перевернешься, папа? — запыхавшись, спросила Полина.
— Можно.
— Устала уже? — спросил Евлампий, укладываясь на спину и прикрывая руками свое мужское достоинство, под трусами.
— Да нет пока. Евлампий повернул голову и увидел, что простынь на Полине почти полностью намокла, от обильного пота и жары в бане, прилипнув к ее голому телу.
Через почти прозрачный материал четко проступили очертания ее полных грудей с выпирающими, как кнопки сосками, которые призывно темнели расплывчатыми около сосковыми кругами. Евлампий лежал и откровенно любовался
Предложение от которого