ее роскошным телом. От ее активных движений груди мягко подрагивали, начав сводить Евлампия с ума.
Дура Клавдия, дала бы мне спустить, не было бы так стыдно теперь перед дочерью. От такого спектакля член Евлампия начал вытягиваться и упорно подниматься, под трусами.
— Ну, хватит, наверное папа. Устала, — остановилась дочь. Евлампий убрал руки, а Полина стрельнула глазами, по набычившемуся органу отца и улыбнулась.
— Заметила вроде, подумал Евлампий. Ну и ладно. Евлампий слез с полки, а Полина сказала.
— Папа, ты отвернись, я разденусь и тоже лягу, и ты меня попаришь, ладно?
— Конечно, дочь, — ответил Евлампий, и отвернулся.
— Интересно, если на ней трусики, — подумал Евлампий. И от необычайной ситуации, со взрослой дочерью однозначно возбудился и никак не мог с этим справиться. Евлампий услышал, как Полина влезла на полку.
— Можно, — раздался сверху ее голос.
— Начинай, папа! Обернувшись, Евлампий обомлел.
На полке, на животе, совершенно голая, лежала Полина, повернувшись к отцу лицом и вытянув в длину, по полке руки. Ее сиськи, упершись в полку, бугром выпячивались, из под ее налитого тела и манящей белела наполовину, демонстрируя крупный около сосковый кружок сиськи.
— Ёшкин кот, — вырвался я про себя. — Ну ты блин даешь. — М-да...а! — Вот это задница.
Ее роскошное загорелое тело притягивало взгляд словно магнит, от которого Евлампий не в силах был оторваться. На спине выделялся белой полосой след, от бретелек бюстгальтера. Но самое прекрасное, – это была ее шикарная задница. Загорелые ягодицы упруго выпячивались, как подошедший, только что выпеченный коровай хлеба в печи, на котором четко проступали белые полоски, вероятно, от ее трусиков.
Такое изумительное тело хотелось не лупить веником, а целовать и ласкать, до скончания жизни. Ну ты чего, папа, замер там? Лупи давай! И ничего, я ещё никому не даю после развода. Тем более, что тебе нельзя меня трахать. Если я залечу, то у меня могут быть нездоровые дети. А попка у меня действительно классная. Но ты ещё мою «Любовную дырочку», не видел? Вывела Евлампия, из раздумий Полина.
Я что, про «Ёшкиного кота», вслух сказал, что ли? Евлампий, как робот, подошёл к полке и стал осторожно охаживать её тело. От ударов веника ягодицы дочери мелко вздрагивали, приводя Евлампия в неописуемый восторг. Полные бёдра были плотно сжаты, а как безумно хотелось их хоть чуть-чуть развести и заглянуть между ними. Её выглядывающая грудь, на которую Евлампий иногда тайком смотрел.
Член Евлампия давно стоял на вытяжку, под трусами, отдавая честь взрослой дочери. Слава богу, что через полку она хоть этого не видит, думал Евлампий. Похлестаю березовым веником и смоюсь побыстрее. Но вышло все совсем не так, как рассчитывал Евлампий.
— Ну хватит, папа! — скомандовала дочь. — Давай отвернись снова, я спущусь, а ты мне спинку потрёшь мочалкой и можешь идти.
Когда Евлампий снова обернулся на голос Полины, она уже стояла на приступке, возле полки, к Евлампию спиной. Ее ладная фигура молодой женщина вызывала в Евлампии непреодолимое желание. Хотелось просто загнать в дочь моего питона здесь и сейчас и трахнуть её, по полной. Евлампий намылил было мочалку и начал тереть дочке спину. «Нет, папа!», — остановила дочь Евлампия. «Я так не люблю!».
Мама мне сначала просто мылом тело намыливает, затем руками, а уж потом трёт.
— Ну как скажешь, Полина, — ответил Евлампий севшим голосом.
— Мне сейчас гладить её тело?
— Да я с ума сойду, мелькнула мысль у Евлампия.
— Папа, ну как я тебе сзади? — вдруг неожиданно спросила дочь.
Жестокая страсть