горько и обидно и даже думать об этом было больно и невыносимо. И такие мысли вызывали у Лены с Таней озлобленность друг на друга. Разговор, как часто бывало в последнее время, зашёл в тупик. Они понимали, что уже на грани того, чтобы орать, истерить и обвинять друг друга. Но пока держались. Старались не ныть и не жаловаться друг другу, но и отвлечься на что-то весёлое у них тоже не получалось.
Девушки уткнулись лицами в подушку и уснули. Тихо дыша и увлажняя наволочки слезами, они мечтали только об одном – как можно скорее выбраться из этого ужасного мира боли и безумия, унижения и позора, который стал их новой реальностью, кошмаром наяву и забыть обо всём пережитом, как страшный сон, снова начать жить беззаботной жизнью современных, свободных, раскованных девушек, а затем счастливо выйти замуж... Только могут ли они теперь мечтать о хорошем муже и смогут ли вообще подпустить к себе мужчину после всего, что с ними было? Девушкам было грустно, стыдно и страшно.
Наутро Лена и Таня прочитали комментарий к эпизоду с Настей.. «В описании нравов боярской усадьбы Алексей Чапыгин опирался на «Архив бояр Ромодановских», издания 1917 года». И вот, девушки оказались в пустом и холодном зале главной городской библиотеки. И уже через час им выдали толстый том документов, которые успели издать в короткий период свободы между самодержавием и советской властью.
В предисловии было сказано, что частных документов от тех времен сохранилось немного, но обширный род Ромодановских – исключение. Его старшие представители могли сидеть в Думе, тогда как младшие служили воеводами в поволжских городах. В данном томе представляют интерес сведения о службе и хозяйственной деятельности одного из них, Артемия Петровича, в поволжском городе в относительной близости от своих владений в годы Разинского восстания.
И вот Лена и Таня дрожа от холода и волнения вчитываются в документ, охарактеризованный комментатором, как «уникальный памятник языка и менталитета людей того времени»:
«От князя Артемия Петровича в нижгороцкую мою вотчину, в село Возгреево человеку моему Григорию Романову. В нынешнем во 78 году, июля в 3 день писал ты ко мне, что у тебя девка Настаха порота лежала два дни, да едва очнулась. А ту девку пред отъездом моим пороли мы с боярыней, и яз её порол по жопе своею рукой июня в 30 день.
А как я в город поехал, июля в 1 день и та девка лежала поротая без памяти. И яз тебе велел писать, была ли та девка здрава и жопа у ней рубцевата или бела по-прежнему?
И ты мне писал, что та девка Настаха после порки едва оздоровила и к работам вышла. А жопа у ней рубцевата и красна и синью по краям пошла. А как будет жопа у ней бела по прежнему и тебе об этом мне отписать тотчас. А дозирать ей жопу в тае, в бане да у воды, да девок велеть расспрашивать.
Да ты бы велел в деревнях моих, в Лыкове, да Орехове, иных таковых же девок сыскать лет до 20-и и меньше. А вели сыскивать собой пригожих и полных телом и чтоб жопы у них были белы и добре мясисты, а сами чтоб собой были тихи и благонравны. И сыскав таковых девок приводил бы ко мне на двор, хотя бы одну, али двух, а больше трех не надобно. И к боярыне в хоромы и ко всякому рукоделию велел приставить.
А что писал про Настаху, что к ней ходил Ярыга кабацкий, как она лежала сечена и едва в памяти. И
Муж - тиран