награда! Снегурочка, а где же наш волшебный мешок?
Вика мигом подскочила ко мне, мы разыграли небольшую сценку поиска (— «Дед Мороз, да он же у тебя за спиной!» — «Ой, и правда, старость не радость!»), чем вызвали взрыв детского смеха. Я вытащил из мешка два ярких свертка, которые родители незаметно подсунули мне в прихожей, и с поклоном вручил каждому ребенку. Тот момент, когда маленькие руки с благоговением берут «настоящий» подарок от самого Деда Мороза… в этом что-то есть.
Потом были семейные фото: я в центре с детьми на коленях, Вика, обнимающая их сбоку. Ее рука легла мне на плечо для баланса — через толстый кафтан ее прикосновение было едва ощутимо, но я его почувствовал всем телом. Щелчки камеры телефона. Сияющие лица.
Уже на пороге, когда мы собрались уходить, папа семейства, раскрасневшийся и довольный, остановил нас:
— Нет, нет, так нельзя! Вы должны выпить за удачу, за новый год! — И он уже нес из кухни поднос: два бокала с пенящимся шампанским и несколько изящных бутербродов с красной икрой на черном хлебе.
Я замялся, вспомнив наставление Вики: «не пить на выезде». Но она, все еще в образе сияющей Снегурочки, лишь улыбнулась и взглянула на родителей:
— Ну, раз такое дело… один бокал для удачи мы не откажемся. Правда, Дедушка?
Ее взгляд скользнул по мне, и в нем не было уже ни деловитости, ни сказочного блеска. Был спокойный, взрослый, понимающий вызов. Она брала на себя ответственность.
— П-правда, — пробормотал я, беря в свою огромную варежку хрупкий бокал.
Мы чокнулись — я с папой, Вика с мамой. Дети смотрели на нас, завороженные. Шампанское было холодным, игристым и очень сладким. Я выпил залпом, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, а тепло быстро разливается по животу. Бутерброд с икрой был невероятно вкусным — соленый, хрустящий, роскошный. Мы поблагодарили, еще раз поздравили всех, и наконец дверь квартиры закрылась за нами.
Мы молча спустились на лифт. В кабине пахло теперь шампанским и моим потом. Воздух снова сгустился. Вика, сбросившая на секунду улыбку, вытерла с губ крошки хлеба тыльной стороной перчатки. Ее щеки чуть порозовели.
— Неплохо, — сказала она, глядя в пространство перед собой. — Для первого раза. Держался уверенно.
Это была похвала. Небольшая, но от нее внутри что-то екнуло.
— Спасибо, — хрипло ответил я. — А ты… ты просто гений с детьми.
Она ничего не сказала, лишь едва заметно пожала плечом. Лифт доставил нас вниз. Сказка кончилась. Впереди был холодный вечер, мешок с подарками и еще несколько адресов. Но в горле все еще сладко пахло шампанским, а в голове стоял ее образ — то сияющий и теплый перед детьми, то спокойный и загадочный с бокалом в руке. И между этими двумя Виками была бездна, в которую мне отчаянно хотелось заглянуть.
Следующие три вызова слились в один калейдоскоп елочных огней, визгливых детских голосов и сладкого, пресного шампанского. Механика повторялась: лифт, звонок, взрыв детской радости, заученные реплики, стишки, вручение подарков, фотографии на память. Я постепенно вживался в роль, мой бас звучал увереннее, я даже начал импровизировать с простенькими фокусами, которые Вика показывала мне между вызовами.
Но главным сюжетом были не дети. Главным сюжетом была она.
На втором вызове, когда мы позировали для фото, она «случайно» провела рукой в белой перчатке по моей спине, от плеча до поясницы. Через толстый кафтан это было едва ощутимо, но мое тело отозвалось мгновенной дрожью. Она почувствовала это – я видел, как уголок ее губ дрогнул в полуулыбке.
На третьем вызове, в тесной прихожей, пока я возился с мешком, она,
Егоркина сучка