бугор. Мой член, возбужденный до боли, бешено напрягся в тесных штанах под костюмом.
— Вот он какой, молодой Дед Мороз, — прошептала она с усмешкой. Ее голос был густым, как мед, и пьяным от желания. – Весь из себя добрый, а под кафтаном… целый посох волшебный спрятал.
Она не стала медлить. Ей, видимо, нравилась эта скорость, этот риск, эта грязь момента. Она опустилась передо мной на колени прямо на холодный бетон, не обращая внимания на свое блестящее платье. Белые сапожки на каблуках, ее стройные ноги в ажурных колготках – все это было здесь, в грязном подъезде, ради меня.
— Давай посмотрим на него, — сказала она, и ее пальцы в перчатках нашли пояс, потом ширинку. Она расстегнула ее ловко, почти профессионально. Я зажмурился, запрокинув голову на стену. Холодный воздух ударил по оголенной коже, а потом ее теплая, уже без перчатки, рука обхватила мой член.
Он был твердым, как камень, налитым кровью, уже влажным от предсемени на головке. Я открыл глаза и смотрел сверху: на ее темные волосы, выбившиеся из-под парика, на ее опущенные ресницы, на то, как она, чуть склонив голову набок, рассматривала мой член, будто дорогой подарок.
— Хороший, — констатировала она просто, как мастер, оценивающий инструмент. – Молодой, крепкий. Люблю такие.
И прежде чем я успел что-то сказать, она наклонилась и взяла его в рот.
Ощущение было сокрушительным. Ее губы, мягкие и влажные, плотно обхватили головку, а язык тут же заскользил по нежнейшей плоти, выискивая самые чувствительные места. Она не стала медленно вводить его, играть. Она взяла глубоко, сразу, заставив меня выдохнуть стон. Ее рука продолжала работать у основания, сжимая и отпуская ствол, а голова начала двигаться в четком, размеренном ритме. Она сосала его, как будто хотела высосать из меня всю жизнь, всю молодость, всю накопившуюся за этот вечер неловкость и напряжение. Звуки были непристойно громкими в бетонной пустоте лестницы: чавкающие, влажные, хлюпающие. Она отрывалась на секунду, чтобы сплюнуть на него слюны, и снова погружала его в теплоту своего рта, теперь уже еще глубже, до самого горла. Я видел, как ее щеки втягивались, как двигается ее челюсть. Она была мастером. Опытной, безжалостной, знающей толк в этом деле женщиной. В ее движениях не было робости или нежности, только отточенная, животная техника, доводящая до исступления.
Я вцепился руками в ее парик, сжимая эти сияющие косы, не в силах устоять на ногах. Мои бедра сами начали подаваться вперед, встречая движения ее головы. Я стонал, блядь, как последний пацан, не в силах сдержаться. Похотливая, грязная волна накрывала с головой. Мысль о том, что в паре метров от нас, за стеной, сейчас ждут Деда Мороза и Снегурочку, а она тут, на коленях, вылизывает мне яйца своим горячим, умелым языком, сводила с ума.
— Вика… я сейчас… — застонал я, чувствуя, как спазм подбирается к основанию позвоночника.
Она поняла. Она ускорила темп, ее рука и рот работали в унисон, безжалостно, эффективно. И когда волна наконец накрыла, она не отстранилась. Она приняла все, до последней капли, глубоко в горло, лишь слегка поперхнувшись. Ее пальцы сжали мой член у самого основания, выжимая из него остатки спермы, которую она затем, не спеша, проглотила. Она оторвалась, тяжело дыша. На ее подбородке блестела капля. Она смахнула ее пальцем и, глядя мне прямо в глаза, облизала его.
— Вкусно, — сказала она хрипло, поднимаясь. Ее платье было в пыли с колен, парик съехал. Она выглядела развратной, потрепанной и невероятно сексуальной. — Теперь можешь идти и раздавать подарки, Дед Мороз. Со спокойной
: Если хуй встает