проходя мимо, наступила мне на ногу своим каблуком. Не сильно, но достаточно, чтобы наша близость стала физически ощутимой. Она извинилась тем же колокольчиковым голосом, что использовала для детей, но ее глаза, встретившиеся с моими, были темными и насмешливыми. «Неуклюжий ты, Дедушка», – словно говорил этот взгляд.
Алкоголь делал свое дело. Нас угощали почти везде: то коньяком «для сугреву», то вином, то тем же игристым. Мы отпивали по глотку-другому, чокаясь с хозяевами. Вика больше не отказывалась. Напротив, она принимала бокал с тем же видом царственной Снегурочки, но выпивала быстрее меня. Легкий румянец закрепился на ее щеках, а взгляд стал влажным, чуть расфокусированным.
Мы ехали на следующий, запланированный на сегодня вызов. В салоне такси между нами лежало наэлектризованное молчание. Я чувствовал ее тепло, слышал ее дыхание. Под кафтаном все тело было напряжено, как струна. Мысли путались, смешиваясь с пузырьками шампанского в крови.
Мы вышли у очередного безликого дома. Прошли в подъезд. Нажали кнопку вызова лифта. Когда дверцы закрылись, отрезав нас от мира, напряжение достигло точки кипения. Кабина была крошечной, зеркальной. Я видел наше отражение: пьяный, распаренный Дед Мороз и Снегурочка с блестящими глазами. Я потянулся было к кнопке этажа, но ее рука в ажурной перчатке легла поверх моей, мягко, но недвусмысленно отстранив.
Я обернулся. Она стояла вплотную. От нее пахло шампанским, дорогими духами и женским теплом.
— Вика… — начал я, но слова застряли в горле.
Она не сказала ничего. Она просто притянула меня к себе за отворот красного кафтана и прижалась губами к моим. Через колючую, влажную от дыхания бороду я почувствовал жар ее рта. Поцелуй был не нежным, не исследовательским. Он был жадным, властным, пьяным. Ее язык сразу же настойчиво проник между моих губ, солоноватый, с привкусом алкоголя и чего-то сладкого. Я застонал, забыв обо всем. Мои руки в варежках обхватили ее за талию, прижимая к себе. Ее тело под тонкой тканью платья было упругим, податливым, бесконечно желанным. Мы целовались так, будто хотели поглотить друг друга, прямо в этом лифте, под тусклой лампочкой, в наших дурацких костюмах. Она впилась пальцами в мои волосы под шапкой, сбивая ее набок. Я чувствовал, как ее грудь давит на меня. Это был поцелуй не снежной девы, а опытной, соскучившейся по острым ощущениям женщины, которая решила взять то, что ей хочется.
Когда лифт с лязгом остановился, мы с трудом оторвались друг от друга. Дышали часто, губы распухли, на ее парике торчали мои седые волосы от бороды. В ее глазах бушевала смесь похоти, азарта и той самой иронии.
— Этаж, — хрипло прошептала она, вытирая тыльной стороной руки подтек помады с моего подбородка.
Я, как автомат, нажал кнопку. Мы вышли на этаж. Из-за двери в одной из квартир уже доносился оживленный детский гомон – нас ждали. Но Вика, вместо того чтобы двигаться к двери, схватила меня за руку и потянула в противоположную сторону – к тяжелой двери, ведущей в лестничный пролет.
— Подожди, — ее голос звучал низко, хрипло, без тени сказочности. – Не можем вот так… пойдем.
Она толкнула дверь. Мы очутились в бетонной клетке лестничной клетки, пахнущей пылью и холодом. Здесь было тускло, гулко, абсолютно безлюдно. Звуки из квартир сюда почти не доносились. Дверь с пружинным механизмом медленно захлопнулась за нами с глухим стуком.
Она прижала меня спиной к шершавой, холодной стене, и снова нашлись мои губы. Но этот поцелуй был уже другим. Быстрым, обжигающим, словно печать. Потом она отстранилась, ее глаза скользнули вниз, к красному, перетянутому поясом подолу моего кафтана. Там уже выпирал твердый, недвусмысленный
За брусникой к Петьке, Анке и Василию Ивановичу.