сдаётесь. Тогда — поцелуйте. В знак примирения. Просто один поцелуй... чтобы всё закончилось.
Алёна всхлипнула — тихо, жалобно.
Она понимала игру. Понимала, что Романова не повернётся — не освободит её, не даст вырваться. Если Романова развернётся лицом — Алёна сможет вытащить руки, сможет сопротивляться. Романова этого не сделает. Она ждёт. Ждёт, пока Алёна сама...
Алёна закрыла глаза.
Слёзы текли по щекам. Она подалась вперёд — едва заметно, дрожа всем телом. Губы коснулись морщинистого колечка — тёплого, мягкого, чуть солоноватого. Поцелуй был лёгким, робким, но настоящим. Романова тихо выдохнула — почти стон.
Она медленно подалась назад — анус прижался к губам Алёны, плотно, горячо. Алёна всхлипнула — но не отвернулась. Романова не двигалась — просто держала, ждала. Алёна, не понимая почему, снова коснулась губами — теперь уже сознательно. Потом — язык невольно скользнул по колечку — тёплому, живому. Романова чуть выгнулась — едва заметно.
Ступни Романовой — тёплые, чуть влажные — легли на затылок Алёны. Пальцы ног сжались — не сильно, но достаточно, чтобы прижать голову вперёд. Алёна почувствовала давление — ступни Романовой вдавили её лицо в промежность. Она восприняла это как приказ — и язык сам собой скользнул внутрь — медленно, глубоко, проникая в узкое кольцо.
Романова застонала — тихо, но отчётливо.
Она прижалась сильнее — бёдра сжались вокруг головы Алёны, анус насаживался на язык. Алёна двигала языком — быстро, ритмично, насаживая на него дырочку. Соки Романовой — тёплые, скользкие — текли по подбородку Алёны, по щекам, смешивались со слезами. Она не понимала, почему делает это. Не понимала, почему тело подчиняется. Она просто делала — сломленная, униженная, потерянная.
Романова вдруг резко встала — одним движением.
Анус оторвался от губ Алёны. Она стояла над ней — голая, кроме трусиков, лицо спокойное, но глаза блестели.
— Алёна Игоревна... — сказала она тихо, с притворным удивлением. — Зачем вы это делаете? Там же грязно... Я недавно ходила в туалет... и плохо вытерлась...
Алёна лежала — лицо мокрое от слёз, слюны, соков. Она сгорала от стыда — жар в груди, в горле, в низу живота. Она пыталась что-то сказать — но горло сжалось, голос не слушался. Только мямлила — тихо, жалобно:
— Я... я не... простите...
Романова посмотрела на неё сверху вниз — с деланным возмущением. Потом молча нагнулась, подобрала одежду, оделась — быстро, уверенно. Не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.
Алёна осталась лежать — лицом в подушку, слёзы текли, тело дрожало. Она не могла встать. Не могла пошевелиться. Только чувствовала — как унижение жжёт внутри, как вкус ануса Романовой всё ещё на языке, как тело снова предаёт её — между ног влажно, жарко, предательски.
14
Алёна лежала в постели, не в силах встать. Утро уже разгорелось — свет пробивался через занавески, но она не шевелилась. Тело было тяжёлым, как будто налитым свинцом. Горло саднило, губы припухли, во рту всё ещё стоял вкус — тёплый, солоноватый, унизительный. Она чувствовала себя грязной — внутри и снаружи. Запах Романовой, её соков, слюны, пота — всё впиталось в кожу, в подушку, в душу. "Я лизала её... там... как шлюха... сама... почему я это сделала? Почему не сопротивлялась?" Мысль жгла, как кислота. Стыд был таким густым, что дышать было больно. Она ненавидела себя — сильнее, чем когда-либо. Ненавидела тело, которое кончило от этого. Ненавидела Романову, которая просто ушла, как будто ничего не произошло.
Наконец она встала — медленно, дрожащими руками накинула халат. В коридоре было тихо — все ещё спали или разошлись. Алёна направилась в душ — маленькую комнату с душем,
Я ЧМО!