— Вот так... хорошо... — шепнула Романова. — Вы такая послушная, Алёна Игоревна...
Алёна молчала.
— Алёна Игоревна... вы такая красивая... — прошептала она тихо, почти восхищённо. — Знаете, у вас глаза как озёра... и кожа... такая гладкая...
Алёне стало приятно — на секунду, вопреки всему. Похвала была неожиданной, теплой, как вода. "Красивая... она думает, что я красивая..." Мысль мелькнула — и стыд отступил, оставив место странному теплу в груди.
Романова улыбнулась — невинно, мягко.
— Алёна Игоревна... помогите мне, пожалуйста... — сказала она, чуть поморщившись. — Поясница почему-то болит... не могу нагибаться. Намылите мне ноги? Просто... вы ниже... пожалуйста...
Алёна замерла. Неловкость вернулась — острая, режущая. "Она просит меня... мыть ей ноги... как слугу..." Она слабо мотнула головой, но Романова положила руку на плечо — лёгкое, почти нежное давление.
— Ну пожалуйста... — прошептала она. — Вы же не откажете...
Алёна опустилась на корточки — медленно, под этим давлением. Икры болели после утренней борьбы — острая, тянущая боль. Она не выдержала — опустилась на колени. Теперь они обе стояли под струями душа — вода попадала на лицо Алёне, била в глаза, в рот, слепила. Мочалка в руках была мокрой, мыло давно смыто — она просто тёрла, скользила по ногам Романовой, но Романова не замечала.
— Ольга... может, выйдем из-под душа? Вода мешает...
Романова мотнула головой:
— Нет... и так хорошо. Я замёрзла... не хочу выходить из-под воды. Продолжайте, пожалуйста...
Алёна тёрла — старательно, механически. Ноги Романовой были гладкими, тёплыми, вода стекала по ним ручьями. Взгляд Алёны "случайно" поднимался выше — к вагине Романовой, которая находилась на уровне её глаз. Она не могла отвести взгляд — губы, клитор, лёгкие волоски, блестящие от воды. Всё это казалось таким совершенным — изгибы, формы, кожа. Алёна чувствовала, как взгляд прилипает, как она наслаждается видом, ощущением прикосновения. "Это красиво... она красивая... почему я смотрю?" Она тёрла дольше, чем нужно — уже пора заканчивать, но рука не останавливалась. Она расслаблялась — медленно, против воли, тепло воды, близость тела — всё это укачивало, уносило стыд.
Вдруг — лёгкий, едва уловимый аромат, теплый и манящий, смешанный с паром и мылом. Алёна подняла голову — но струи душа били в лицо, слепили, вода попадала в глаза, в рот, заставляя моргнуть, вдохнуть глубже. Она протёрла глаза — на секунду, сквозь пелену воды, увидела вагину Романовой ближе, губы слегка приоткрытые, клитор набухший от тепла, уретра под ним пульсирующая, как живое сердце. Струйки, бьющие ей в лицо, казались чуть золотистыми в свете лампы — или это игра воды? Нет, это не вода... это...
Алёна замерла, дыхание сбилось, сердце ухнуло в пятки. Запах усилился — теперь он был в воздухе, в дыхании, на губах, заполнял каждую клетку, как яд, который впитывается через кожу. Солоноватый, теплый, с примесью аммиака, который жжёт ноздри, заставляет глаза слезиться сильнее. Вкус — странный, солоноватый, тёплый, как будто кто-то растворил соль в горячей воде и заставил её пить. Она открыла рот, чтобы сказать — "Ольга, что это?" — и ощутила: это не вода. Это моча. Романова мочилась — прямо на неё, под душем, смешивая с водой, как будто это часть игры, часть близости. Струйка была теплее воды, гуще, била в лицо, в рот, по губам, по языку, заставляя глотать невольно, давиться, кашлять. Физиология взбунтовалась — желудок сжался, рвотный позыв подкатил к горлу, слёзы хлынули из глаз, кожа горела от унижения, мурашки пробежали по всему
коллеги