телу, соски затвердели от шока, между ног вспыхнул предательский жар, как будто тело реагировало на это извращение возбуждением, которое она ненавидела в себе сильнее всего. "Нет... нет... это не может быть... она не могла... я пью её мочу... как шлюха... как животное..." Психология сломалась — стыд накрыл волной, невыносимой, раздирающей душу, заставляя чувствовать себя ничтожеством, дырой, вещью, которую используют для таких игр. Она хотела кричать, вырваться, но тело парализовало — она стояла на коленях, рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам, в рот. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо: солоноватый, с горечью, теплый, как тело, из которого это вышло. Это не вода — это часть Романовой, её отход, её унижение, которое теперь внутри Алёны.
Романова посмотрела вниз — невинно, с улыбкой, глаза блестели от пара.
— Алёна Игоревна... что случилось? Вам надо закрыть рот, а то вы захлебнетесь. Почему вы престали мыть ноги? Всё в порядке? — спросила она заботливо, голос мягкий, как струи воды.
Закричать на Романову? Устроить скандал? Но это значит признать, что тебя только что обоссала в душе твоя собственная ученица. Алёна так не могла и она приняла из рук Ольги спасательный круг ее невозмутимости. Романова всем видом показывала, что ничего достойного внимания не происходит. И Алёна это приняла. Она стояла в шоке — рот открыт, вода (и не только) течёт по лицу, по губам. Она ощущает вкус — полностью, невыносимо. Романова невинно смотрит на неё. Уретра несколько раз сжимается и закрывается — как будто заканчивает, как будто это был лёгкий, тайный подарок.
Она забрала мочалку из рук Алёны, выпархнула из душа — легко, грациозно, тело блестело от воды. Вытерлась полотенцем — быстро, уверенно — и, сообщив: "Жду вас за завтраком", ушла, оставив дверь открытой.
Алёна осталась на коленях под струями душа. Вода стекала по лицу, по телу, но вкус во рту не смывался. Она сидела — сломленная, униженная, не в силах встать. Слёзы смешивались с водой, тело дрожало — от холода, от шока, от стыда, который жёг изнутри, как огонь, смешанный с странным, предательским теплом. "Это было... красиво? Нет... нет... почему мне... приятно вспоминать?" Мысль раздирала душу, заставляя чувствовать себя пустой, разбитой, навсегда испачканной. Рука Алёны легла на ее промежность...
Алёна спустилась вниз — ступени скрипели под ногами, как будто дом насмехался над ней. Зал был полон света — солнце пробивалось через окна, золотило деревянные стены, камин потрескивал уютно. Все уже собрались за столом — большой, деревянный, накрытый белой скатертью с потрёпанными краями. В центре стоял торт — пышный, с кремом, украшенный ягодами, которые кто-то собрал вчера в саду. Чашки с чаем парили — аромат мяты и мёда заполнял комнату, смешиваясь с запахом свежей выпечки. Подростки болтали — тихо, мило, как будто вчера ничего не было.
Капищев сидел во главе — рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрёпаны, он жевал торт и рассказывал Сизову анекдот: «...и тогда медведь говорит: "Ну что, охотник, теперь ты понял, что не всегда охота на медведя?"» Сизов хохотал — громко, заразительно, хлопал по столу. Лёша Виноградов сидел в углу, уткнувшись в телефон, но улыбался уголком рта, жуя кусок торта. Варя Шипилова наливала чай Курицыной — «Ещё сахара? Мама всегда говорит, что чай без сахара — как жизнь без друзей». Курицына кивала, смеялась — тихо, мелодично.
Даже Беркут — Маргарита Викторовна — казалась другой. Она сидела с краю, чашка в руках, лицо не кислое, как обычно, а
Юля.3