— прошептала Романова, улыбаясь всем. — Алёна Игоревна любит сладкое...
Все рассмеялись — невинно, думая, что это про торт. Алёна сидела, чувствуя вкус во рту — сладкий, солоноватый, унизительный. Она проглотила — неосознанно, сломленно. Романова убрала пальцы, облизала их сама — медленно, глядя Алёне в глаза.
— Спасибо, Алёна Игоревна... — сказала она громко, невинно. — Вы такая добрая...
Алёна сидела — слёзы жгли глаза, но она не могла заплакать. Она просто сидела — сломанная, униженная, с вкусом Романовой во рту, под взглядами всех.
15
Алёна сидела за столом после завтрака, всё ещё дрожащая после ночи. Она едва прикасалась к чаю — вкус во рту не уходил, горло саднило, тело было тяжелым. Подростки болтали, Беркут ворчала на кого-то, Романова улыбалась — невинно, как всегда. Алёна старалась быть незаметной, опустив глаза в чашку.
В кармане халата завибрировал телефон — тот самый, старый кнопочный. Она замерла. Руки похолодели. Она незаметно вытащила его под столом, экран загорелся тусклым зелёным светом:
«Сегодня вечером. Массаж ног Беркут. Сама предложи. Сделай хорошо.
Иначе всё раскроется.»
Алёна почувствовала, как кровь отливает от лица. "Нет... только не это... не её..." Мысль ударила — острая, режущая. Беркут — её вечная мучительница, женщина, которая всю жизнь придиралась, унижала, видела в ней угрозу. Массаж ног — это не просто помощь. Это подчинение. Это унижение перед той, кто и так считает её ничтожеством. "Как я это сделаю? Как предложу? Она подумает, что я сошла с ума... или что я... подлизываюсь... или что я..." Стыд вспыхнул — жарко, в груди, в низу живота. Она представила: на коленях перед Беркут, руки на её старых ногах, все смотрят. Романова смотрит. Шантажист смотрит. "Если не сделаю — он выполнит угрозу... всё раскроется... всё, что было..." Страх сжал горло. Она сглотнула — больно. "Я должна... сама предложить... как будто это моя идея..."
Весь день прошёл в агонии.
Алёна избегала взглядов, помогала на кухне, мыла посуду — всё, чтобы не думать. Но мысль возвращалась — снова и снова. "Как сказать? 'Маргарита Викторовна, разрешите помассировать вам ноги?' Она рассмеётся. Или разозлится. Или... почувствует власть." К вечеру Беркут села в своё кресло у камина — как всегда, ноги на пуфик, морщилась от боли в суставах.
Романова сидела рядом — улыбалась, как будто знала.
Алёна стояла в дверях — сердце колотилось, руки дрожали. Она сделала шаг вперёд — медленно, как на казнь.
— Маргарита Викторовна... — прошептала она, голос хрипел. — У вас... ноги болят? Я... вижу, что вам тяжело... могу помассировать... если хотите... просто чтобы помочь...
Беркут подняла взгляд — удивлённо, потом с лёгкой усмешкой.
— Фролова? Вы? Массаж? С чего это вдруг?
Алёна почувствовала, как лицо горит. "Она подозревает... она видит, что я нервничаю..." Она опустила глаза.
— Просто... вижу, что вам больно... хочу помочь...
Беркут помолчала — потом кивнула, с лёгким, почти садистским удовольствием.
— Ну... ладно. Раз предлагаете. Садитесь. Разминайте.
Алёна опустилась на колени перед пуфиком — пол был холодным, но она едва замечала это. Все смотрели — Романова с лукавой улыбкой, подростки с удивлением, Беркут сверху вниз, с лёгким, почти садистским удовольствием в глазах. Алёна взяла ступню Беркут — холодную, тяжёлую, кожу шершавую, как старая бумага. Пальцы её дрожали — от страха, от стыда, от приказа, который жёг внутри, как клеймо. "Зачем я это делаю? Почему не встану, не уйду? Она — моя начальница, она ненавидит меня, видит во мне всё, чего у неё нет: молодость, тело, жизнь. А я... я на коленях, как рабыню. Как шлюху. Романова смотрит... она знает, она устроила это. Чтобы сломать меня
День рожденья