моя хорошая ученица, которая иногда защищает слабых... А теперь я чешу её ноги, как собака. Голая, под столом. И это... возбуждает меня?" Тело предало снова — между ног стало влажно, она сжала бёдра, борясь с собой, но жар только нарастал.
Постепенно шутки становились смелее, воздух в зале накалялся от смеха и возбуждённого напряжения. Капищев, этот хулиган с широкой ухмылкой, оживая от скуки, усмехнулся громко: "Ха, а теперь пусть пососёт палец на ноге. Как леденец. Мой большой палец — он вкусный, наверное." Его нога — мускулистая, в грязном носке — толкнулась под скатерть, почти ударив Алёну по лицу. Она стянула носок, вдохнув резкий запах пота и кожи, немытой после вчерашней ночи. Большой палец был толстым, солёным, с жёсткой мозолью. Алёна наклонилась, губы обхватили его, и она начала сосать — медленно, кружа языком, чувствуя вкус грязи и пота, который размазывался по нёбу. "О да, соси сильнее, шлюшка! — расхохотался Капищев. — Как будто это конфета. Глубже!" Она втянула палец глубже, подавившись, слёзы навернулись на глаза от унижения. Внутри всё сломалось ещё глубже: "Я сосала его член ночью, в том пакете... А теперь его палец, как будто я его игрушка. И тело... Почему оно горит?" Возбуждение пульсировало, она почувствовала, как влага стекает по бедру, и ненавидела себя за это.
Сизов, друг Капищева, не отставал, его смех был грубым, подростковым: "Моя очередь! Пусть оближет мою подошву сначала, а потом пососёт палец и покусает слегка. Чтоб почувствовать." Его нога ввалилась под скатерть — ботинок был грязным, с комьями соли от уличных троп. Алёна сняла его, подошва оказалась чёрной от грязи, с прилипшим мусором. Она наклонилась, язык коснулся шершавой поверхности, вкус асфальта и соли обжёг рот, она лизала, давясь, чувствуя, как грязь размазывается по губам. "Лижи чище, дура! — заорал Сизов, толкая ногу глубже. — А теперь палец — соси и кусай!" Она взяла палец в рот, посасывая, а потом слегка прикусила. Смех сверху эхом отдавался в ушах, а риск — что кто-то поднимет скатерть — делал всё острее, как нож по коже. Её тело дрожало, возбуждение на пике, она едва сдерживала стон.
Курицына, хихикая, присоединилась: "Ой, девчонки, это весело! Пусть... поцелует мою ступню всю, от пальцев до пятки. И пощекочет языком." Её нога была маленькой, девичьей, с лаком на ногтях. Алёна целовала — губами касаясь каждого пальца, проводя языком по своду, щекоча, чувствуя, как Курицына взвизгивает от удовольствия. "Ещё, ещё! — пищала она. — Языком между пальцев!" Алёна засунула язык, вылизывая пот и кожу, унижение нарастало, как прилив, и она поймала себя на том, что трется бёдрами, борясь с оргазмом.
Ольга, сидя во главе, подтолкнула дальше: "Отлично. Теперь давайте по-настоящему. Капищев, прикажи что-то... смелое." Капищев осклабился: "Пусть сядет на мою ногу верхом и потрётся. Как... как шлюха на шесте." Его нога раздвинулась, и Алёна, дрожа, оседлала её, чувствуя жёсткую кожу голени на своей промежности. Она начала двигаться — медленно, трусь, влага размазывалась, возбуждение накатывало волнами. "Быстрее! — рычал он. — Кончи, если хочешь!" Она ускорилась, стыд жёг, но тело предало — оргазм накрыл её под столом, тихий, судорожный, слёзы потекли по щекам.
Игра набирала обороты, как снежный ком, катящийся с горы, и приказы становились злее, проникая в самые тёмные уголки души Алёны. Сизов, этот грубый подросток с ухмылкой, полной подростковой жестокости, откинулся на стуле, его глаза блестели от возбуждения. "Эй, шлюха под столом! — заорал он, толкая ногу глубже под скатерть, так что его грязный ботинок задел щеку Алёны. —
Рутинные развлечения