Пусть пописает в миску под столом. Мы услышим, как она ссыт, как какая-то животина. Давай, Ольга, разреши!" Ольга, сидя во главе, с холодной улыбкой кивнула, её голос был мягким, но неумолимым: "Конечно. Правила позволяют. Делай, что велено. И не забудь — мы все услышим."
Алёна замерла на коленях, сердце колотилось в груди, как пойманная птица. "Пописать... здесь? Под столом, как собака? Они услышат... все мои ученики..." Мысль обожгла, стыд хлестнул по лицу жарче пощёчины, но тело, предательское, отреагировало иначе — между ног набухло, влага потекла, смешиваясь с остатками предыдущих унижений. Она присела, раздвинув бёдра, чувствуя холодный пол под собой, и попыталась расслабиться. Струя ударила — сначала тонкая, прерывистая от стыда, потом сильнее, брызжа на пол, где не было никакой миски, только голые доски, впитывающие жидкость. Звук был громким, плескающимся, эхом отозвавшимся под столом, и сверху раздался взрыв смеха: "Слышите? Она ссыт! Как fountain! Ха-ха, шлюха!" Сизов заржал, другие подхватили, а Алёна чувствовала, как лужа растекается под ней, теплая, липкая, пропитывая воздух запахом аммиака и её собственного позора. Унижение накрыло волной, она сжала глаза, но тело отреагировало оргазмом — внезапным, судорожным, заставившим её задрожать, пока струя не иссякла.
Лёша, тихий Лёша, который всегда краснел на уроках, осмелел от всеобщего возбуждения. Его голос, обычно робкий, теперь звучал с ноткой жадности: "Пусть... оближет лужу. Свою собственную. Как кошка, которая чистит за собой." Смех снова взорвался, Варя пискнула: "Лёша, ты с ума сошёл?", но Ольга одобрила: "Хорошая идея. Оближи, чтобы не пачкать пол. Полностью." Алёна наклонилась, лицо опустилось к луже, нос уловил резкий, солёный запах собственной мочи, смешанный с пылью пола. Язык высунулся, коснулся жидкости — вкус был горьким, едким, как уксус стыда, разъедающим горло. Она лизала, проводя языком по луже, всасывая влагу, чувствуя, как она стекает по подбородку, пачкая кожу. "Лижи быстрее! Высоси всё!" — подгонял Лёша, его нога толкнула её в плечо. Унижение было полным: "Я лижу свою мочу... перед ними... как животное..." Тело предало снова — оргазм накатил, мощный, заставивший её тело содрогнуться, стон вырвался тихо, заглушённый скатертью, пока она не вылизала пол досуха, оставив только мокрое пятно на языке и в душе.
Варя, которая раньше колебалась, теперь поддалась всеобщему безумию, её голос дрожал от смеси вины и возбуждения: "Ладно... Пусть вставит палец себе... туда. И подрочит. Пока мы смотрим... ну, не смотрим, но слышим." Смех перешёл в возбуждённый гул, Ольга кивнула: "Давай, Варя. Она ждёт." Алёна, всё ещё на коленях в луже собственного позора, потянулась рукой к себе, пальцы скользнули по влажной плоти, вошли внутрь — легко, слишком легко, от накопившегося возбуждения. Она начала двигать ими, медленно, чувствуя, как стенки сжимаются, как жар разливается по телу. Сверху доносились шёпоты: "Слышите чавканье? Она дрочит себя!" Варя ерзала на стуле, её нога толкнула Алёну: "Быстрее... Покажи, как ты кончаешь." Алёна ускорилась, пальцы входили глубже, большой палец тёр клитор, стыд жёг, но удовольствие нарастало, она закусила губу, чтобы не застонать громко, и оргазм накрыл — волна за волной, тело изогнулось, слёзы потекли, смешиваясь с потом и грязью на лице. "Я мастурбирую под столом... по приказу Вари... моей ученицы..."
Капищев, не в силах сдержаться, добавил своё, его голос был хриплым от возбуждения: "А теперь пусть высунет язык и оближет мою задницу. Через штаны сначала, а потом... снимай штаны! Я хочу почувствовать!" Он раздвинул ноги, толкая промежность под скатерть. Ольга вмешалась, но с улыбкой: "Правила, мальчики. Без взглядов. Но... давайте. Только осторожно." Алёна, дрожа, потянулась к его штанам, пальцы
Богатые тоже люди