расстегнули молнию, стянули ткань вниз, обнажив мускулистые ягодицы, покрытые потом и волосами. Запах ударил в нос — мускусный, резкий, после вчерашней оргии немытый. Она высунула язык, коснулась кожи, проводя по щели между ягодицами, вкус пота и грязи заполнил рот, солёный, горький. "Лижи глубже! Как будто целуешь!" — рычал Капищев, надавливая задом на её лицо. Она лизала, зарываясь языком, чувствуя волоски на нёбе, унижение достигло дна: "Я лижу задницу своему ученику... как рабыня..." Тело снова отреагировало — возбуждение пульсировало, она кончила тихо, содрогаясь, пока он не оттолкнул её.
Риск нарастал внезапно — чья-то рука, кажется Сизова, потянула край скатерти вверх, пытаясь заглянуть: "Давай посмотрим, кто там такая шлюха!" Алёна замерла, сердце остановилось, но Ольга резко одёрнула: "Ещё нет! Не портьте игру. Давайте добьём её по-настоящему." И приказы посыпались, как град, каждый злее предыдущего.
Сизов, раззадоренный, просунул под скатерть бутылку из-под пива: "Пей мочу из бутылки! Я только что нассал в неё. Пей, как пиво!" Бутылка была тёплой, жидкость внутри плескалась. Алёна взяла её дрожащими руками, поднесла к губам — запах аммиака ударил, она сделала глоток, потом другой, жидкость стекала по горлу, горькая, тёплая, вызывая тошноту. "Пей всё! До дна!" — орал Сизов, и она пила, давясь, чувствуя, как моча заполняет желудок, унижение разъедало изнутри, но тело кончило снова, от полного подчинения.
Капищев, хохоча, схватил другую бутылку: "Теперь трахай себя ею! Вставь и двигай, как членом!" Алёна повиновалась, раздвинув ноги, горлышко бутылки вошло в неё, холодное, жёсткое, она начала двигать, чувствуя, как оно растягивает, трет, боль смешивалась с удовольствием. "Глубже! Кончай на бутылке!" — подгонял он, и она ускорилась, оргазм накрыл, громкий, она едва сдержала крик, тело билось в конвульсиях.
Варя, полностью сломленная игрой, прошептала: "Пусть... кричит 'я шлюха' тихо, под столом, пока трахается." Алёна, всё ещё с бутылкой внутри, прошептала: "Я шлюха... я шлюха...", голос дрожал, слёзы лились, но слова возбуждали, оргазм следовал за оргазмом.
Сизов, разгорячённый предыдущими забавами, наклонился ближе к краю стола, его голос прозвучал с садистской ухмылкой, эхом отдаваясь в ушах Алёны: "А теперь, шлюха, ссы снова! Но не просто так — на свои собственные руки. Держи их под собой, как чашу, и пусть вся твоя моча стекает туда. А потом размажь её по всему телу — по сиськам, по животу, по лицу. Стань мокрой от своей собственной грязи!" Смех сверху взорвался, как фейерверк, подростки переглядывались, возбуждённые этим новым уровнем извращения. Алёна, уже сломленная, но всё ещё цепляющаяся за остатки разума, почувствовала, как её тело дрожит от ужаса и... предвкушения. "Нет, только не это... не мазать себя своей мочой, как какая-то грязная свинья..." — пронеслось в голове, но руки сами собой сложились лодочкой под ней, ладони вверх, готовые принять унижение. Она расслабилась, и струя хлынула — горячая, обильная, бьющая в ладони с плеском, переливаясь через края и стекая по запястьям. Запах ударил в нос, резкий, аммиачный, смешанный с её собственным мускусом возбуждения. Ладони наполнились, жидкость капала на пол, пачкая колени. "Держи крепче! Не проливай!" — рычал Сизов, его нога толкнула её в бок. Алёна сжала руки, чувствуя, как моча плещется в них, тёплая и липкая, и когда струя иссякла, она замерла, глядя на свою "чашу" в полумраке под столом. "Теперь мажь! По всему телу, как крем!" — подгонял он. Дрожащими пальцами она зачерпнула жидкость, провела по груди — мокрые дорожки потекли по коже, оставляя блестящий след на сосках, которые тут же отреагировали, затвердев от холодного прикосновения и стыда. Она размазывала по животу, по
Жена напрокат