грязью пола. Язык высунулся, лизнул — вкус был сладковато-солёным, мускусным, её собственным секретом унижения. Она лизала жадно, всасывая, проводя языком по доскам, собирая каждую каплю, пока пол не стал сухим, а рот — полным вкуса своего падения. "Я вылизываю свой секрет... как собака... по приказу Вари..." Ещё один оргазм накатил от этой мысли, тихий, но сокрушительный, разум туманился сильнее.
Ольга, видя, как игра выходит на новый уровень, подтолкнула остальных тихим, лукавым голосом: "Ещё, ребятки. Добейте её по-настоящему. Сделайте так, чтобы она забыла, кто она такая." И приказы посыпались, каждый злее предыдущего. Курицына, обычно тихая, осмелела: "Пусть вставит всю руку себе... в пизду! По локоть, если сможет, и подрочит так, растягиваясь!" Алёна замерла, но тело, уже сломленное, подчинилось — пальцы сложились в кулак, надавили, входили медленно, растягивая плоть до боли, жжение смешалось с удовольствием, она толкала глубже, чувствуя, как тело принимает, заполняется. "Двигай! Фистинг себе, шлюха!" — пищала Курицына. Алёна двигала рукой, оргазмы следовали один за другим, слёзы лились ручьями.
Алёна лежала на полу, свернувшись в липкий комок, дыхание рваное, тело всё ещё подрагивало от последних спазмов. В голове — белый шум, слова тонули, прежде чем успевали сложиться в мысль. Она уже не понимала, где кончается боль и начинается наслаждение, где она сама, а где — эта бесконечная, жадная, грязная похоть, которая пожирала её изнутри.
Голос Капищева прорезал гул сверху, низкий, с хрипотцой:
— Хватит валяться. Ползи ко всем по очереди. Каждый сейчас отвесит тебе пощёчину. Сильно. А ты будешь благодарить. И целовать то нас там. Поняла, шлюха?
Тишина под столом стала вязкой. Алёна не ответила — горло саднило, губы дрожали. Она просто поползла. На четвереньках, медленно, как раненое животное.
Первым был Сизов. Его ладонь легла ей на щёку — тяжёлая, горячая. Удар пришёл резко, звонко, голова дёрнулась в сторону, щека вспыхнула огнём. В ушах зазвенело.
— Спасибо... — хрипло выдохнула она, едва шевеля губами. — Спасибо... что ударили...
Она наклонилась, нашла в темноте его уже снова твёрдый член, прижалась губами к головке — мокрой, солёной, пульсирующей. Поцеловала, как святыню. Язык невольно скользнул по щели.
Сизов хмыкнул, довольный.
Дальше — Лёша. Он бил неуверенно, но сильно — ладонь дрогнула в последний момент, отчего удар получился особенно хлёстким. Алёна ойкнула, слеза выкатилась из-под ресниц.
— Спасибо... спасибо, что ударили меня... — прошептала она, и снова потянулась губами. Нашла его головку, маленькую, горячую, дрожащую от стыда и возбуждения. Поцеловала нежно, почти ласково.
Варя ударила неожиданно жёстко, с каким-то злым азартом. Щека Алёны запылала, в глазах потемнело.
— Спасибо... спасибо, Варя... — голос сорвался, стал тоньше. Она нашла её клитор — набухший, скользкий — и приникла губами, целуя долго, глубоко, будто просила прощения.
Курицына била дважды — коротко, зло. Каждый удар сопровождался тихим смешком.
— Спасибо... спасибо... — повторяла Алёна механически, снова и снова, пока губы не нашли её клитор и не прижались к нему в покорном поцелуе.
Когда очередь дошла до Капищева, он схватил её за волосы, рванул лицо вверх. Удар был тяжёлым, как пощёчина взрослого мужчины. Голова мотнулась в сторону, губа лопнула, кровь смешалась со слюной.
Она потянулась к его члену — огромному, пульсирующему, уже готовому снова. Поцеловала головку благоговейно, губы дрожали, кровь капала на него, и она слизнула её языком вместе с его вкусом.
Последней осталась Ольга.
Она сидела неподвижно, но когда Алёна подползла к её ногам, Романова медленно раздвинула колени. Удар пришёл сухой, точный. Щека Алёны вспыхнула в третий раз за минуту.
Исповедь опущенной училки