что вот эти омерзительные отношения между людьми, установленные капитализмом, - навсегда и навечно. Этого просто не может быть. Все понимают, но не все борются.
Саша вздохнул и подумал, что Маркс, наверное, презирает его за то, что он не борется с Мариной, а лижет ей жопу.
А Владимир Всеволодович думал, что по результатам допроса полиция, пробив адрес жительства Саши, выйдет теперь и на него и станет выяснять, на каком основании Саша у него живёт. Естественным образом явилась мысль от Саши избавиться, выселить его, чтобы избежать проблем. Владимир холодно усмехнулся этой мысли. «Я ведь старик уже, могу себе позволить и погеройствовать, защитить юношу. Может, все мои военные подвиги — это было совсем не то; а за Сашу отвечать — это как раз то. А ну как в измене родины обвинят и посадят? Ну что же, я старик, могу себе позволить.»
На следующий день Саша, приехав на завод, как обычно слонялся в коридоре, здороваясь с курьерами, и потом уже вошёл в зал к Марине. Она что-то читала на экране. Сбоку на столе у неё стояла полуторалитровая пластиковая бутылка с холодным чаем. Бутылка была почти пуста. Марина подняла глаза на Сашу, потом вылила чай в стакан и сказала:
— А, Синеок! Подожди пока пять минут.
Саша сел на стул. Марина читала и пила медленно чай. Допив, она встала, накинула сумку на плечо, зазвенела ключами:
— Ну пойдём.
Саша хотел было спросить про маршрутный лист, но совершенно растерялся и попятился к дери.
Они вышли из зала, Марина повернула ключ и направилась в подвал, поманив его, не оглядываясь. Они прошли мимо склада и по длинному коридору шли ещё довольно долго, пока Марина, остановившись, не отперла дверь:
— У нас тоже есть здесь подсобка. Заходи.
Саша вошёл, и Марина, включив свет, повернула за ним рукоять замка. Помещение оказалось не очень большим, но с высокими сводчатыми потолками и маленькими окнами в самом верху. Вдоль стен стояли стеллажи с компьютерами.
— Арестовали твоего Маркса, - с сожалением произнесла Марина. — Поедет теперь на войну, скорее всего. Профсоюз хотел основать!
Она засмеялась, но сразу же серьёзно спросила, спуская сумку с плеча и ставя её на столик у двери:
— Что теперь будешь делать без Маркса?
— Работать буду, - сказал Саша. — Разве мне не нужно сейчас по маршруту ехать?
— Не нужно. В том-то и дело, что теперь я решаю, чем ты будешь заниматься. Я теперь для тебя и Маркс, и профсоюз, и господь Бог.
Зазвонил телефон.
— Да, Аркадий Павлович? — сказала Марина в телефон, - Нет, я на месте. Данные за этот год? Хорошо, я Вам перешлю.
Марина положила телефон в сумку и поворошила там внутри наугад рукой, нашла что-то и удовлетворённо улыбнулась. Она вдруг расстегнула ремень на своих светло-синих штанах, расстегнула молнию и приспустила штаны до колен. Широкие штаны не держались, соскальзывали к лодыжкам.
Саша зачарованно протянул руки и взялся за шлёвки. Он боялся посмотреть вниз, на полуоткрытые узкими трусами ягодицы Марины. Марина затылком чувствовала его жаркое дыхание. Она вытащила что-то невидимое из сумки и шуршала кожаными ремешками по своей голой коже, пропуская их меж ног, вдевая в пряжки и затягивая, застёгивая.
Саша уже давно заметил, что от голоса Марины у него возникает и нарастает опьянение. Теперь, когда она в такой близи, фактически в его объятиях нагибалась и разгибалась, двигала руками и, затягивая ремни, по инерции билась упруго попой ему в живот, Саша впал в сладкое оцепенение.
Доступная учительница